Страница 35 из 147
зла, я чувствовала, как напряжен мой желудок, плотно облегая проглоченное чувство. Мышцы живота у меня и до сих пор напряжены, напоминая о сегодняшней пытке.
Понедельник
Субботу, воскресенье и все сегодняшнее утро я мучилась от боли в животе, судорог и головной боли. Я загнала боль в желудок, как я делала всегда (и это постоянно напоминало мне о прошлом). Пытаюсь проникнуть в это чувство — начинаю испытывать головокружение, как на большой высоте или во время лихорадки. Чувствую, что меня кружит и как‑то ведет вбок. В левой руке начинается какой‑то странный паралич — такое чувство, что кто‑то оттягивает мою руку книзу, впиваясь в мышцы. Я закричала: «Отпусти меня, отпусти!», но это было что‑то не то. Потом началось сильнейшее головокружение, как будто кто‑то принялся с такой силой вращать мою детскую кроватку, чтобы меня испугать. Я дико закричала и, наконец, вырвала руку. Ощутила, как в нее хлынуло живое чувство. Я снова начала чувствовать мою руку. Потом меня затошнило. Мои родители схватили и держали меня, они крутили меня и пугали. Но мне было страшно, я чувствовала сильную растерянность. Я не понимала, что происходит. Я крикнула: «Я ничего не понимаю!», и тут оно пришло. Мне было всего пять лет, и я привела в полное замешательство моих родителей. Я не вызывала у них ничего, кроме растерянности. Они не знали, что со мной делать. Они не заботились обо мне. Все, что они делали вызывало у меня смущение и обиду. Они были сумасшедшими и делали из меня сумасшедшую. Я ненавидела их за это, но одновременно страшно в них нуждалась. Но они не любили меня. Я сходила с ума, пытаясь понять, что происходит. И я притворялась, разыгрывая из себя сумасшедшую: я дико плясала и корчила рожи, чтобы прикрыть чувство. Я была слишком маленькой, чтобы понимать и осознавать это — но была более способной понять это чем мое нынешнее «я» — ребенок. Это было ужасно больно. Моя голова была словно набита войлоком, что‑то переполняло уши, нос, горло — все эти неестественные ложные чувства и смятение переполняли меня и рвались наружу. Я ис
пустила еще несколько младенческих криков и почувствовала себя лучше. Когда я пришла в себя и села, то принялась почти неосознанно напевать мелодию «The Farmer in the Dell». Может быть, все и должно быть так просто.
Вторник
Я немедленно погрузилась в мое младенческое чувство. Я, как парализованная, стояла в коридоре между кухней и столовой — и заглядывала оттуда в гостиную. Мама и папа были там, но их как будто и не было вовсе, потому что они были прозрачные. Они были нужны мне, но я не могла их позвать. Я парализована, потому что они нужны мне, но я боюсь их нереальности. Я была одинока, так одинока. Я притворилась, что они совсем не нужны мне. Я никогда ни о чем их не просила. Я даже не просила папу порезать мне мясо в тарелке, как это делала моя сестра. Сегодня я позвала его: «Папа где ты? Я не могу найти тебя во всем доме». Потом я ощутила потребность поговорить с мамой. Мне хотелось пожаловаться ей, что у меня болит голова. Наконец, я сделала это, и все получилось очень реально. Итак, я позвала ее. «Ты была мне нужна», и это само собой прозвучало: «Ты мне нужна». Я чувствую, что дело было не в том, сколько лампочек включали в доме — там все равно было темно и пусто. Я была мала и одинока, притворяясь, что я большая и самостоятельная. На самом деле их не было рядом, даже если они и присутствовали. Я чувствовала себя обманутой. Почему вам было наплевать на меня? Даже если бы я кричала и топала ногами, они бы не видели и не слышали меня.
Среда
В это утро мне как‑то тревожно. Я начала более отчетливо вспоминать наш дом в Д. Потом, снова почувствовав себя маленькой я стояла у задней двери, боясь пустоты дома. Мне было трудно дышать, я чувствовала, что не могу пройти по дому, хотя ясно представляла себе все его комнаты. Наконец, я решилась и пошла. Я прошла по дому и даже вспомнила, что лежало в
шкафах. Я очень боялась подняться по лестнице, боялась, что обнаружу там какую‑то страшную тайну, которая и вызывала во мне тревожность. Но шаг за шагом я заставила себя подняться по лестнице. Я заглянула в дядину комнату, нотам ничего страшного не оказалось. По коридору я пошла в комнату родителей, сердце мое бешено колотилось. У самой двери, когда я заглянула внутрь, сердце мое упало — в комнате было пусто, и я поняла, что это все. Я страшно испугалась, потому что в доме не было никого, он был пуст. Для меня там не было ни единой души. Я была совершенно одна. Никогда еще мне не было так грустно. Я поняла, что никогда вот так не ходила по дому. Я не смогла вынести этого одиночества, этого страха, этой боли — я пошла, села перед телевизором, прикрыв все чувства гневом. Чтобы преодолеть страх, я принялась жечь спички, и когдадомой вернулась мама, я уже смогла притвориться, что ничего особенного не произошло. Внутренне я реагировала как ребенок, но не могла пока реагировать так внешне.
Четверг
Прошедшей ночью я впала в панику — я не могла дышать, судорога скрутила желудок в тугой узел. Сегодня утром я не смогла пойти на сеанс, поэтому решила заняться сама. Я продолжила осмотр дома — того дома, где мы жили, когда мне было десять. Я заглянула в комнату мамы и папы и ощутила атмосферу насилия и злобы — вообразила себе драку, но это было чистое воображение. Наконец, я оказалась в гостиной. Вспомнила тот вечер, когда вернулась из лагеря и узнала, что у нас дома неприятности. На следующий день я спросила маму, давно ли они думали о разводе. В тот вечер мне показалось, что они дрались и ссорились наверху, пока я была в гостиной. Я помню, что папа был со мной, когда я купалась. Он говорил, что любит меня, он выглядел очень печальным, и сам его вид сказал мне, что у нас все плохо. Я заплакала. Должно быть, я сегодня плакала от этой боли часа два. В ту ночь я поняла, что нашему притворству пришел неминуемый конец. Вскоре этот конец станет неизбежностью. Семьи больше не было. Мне предстояло столкнуться с тем, что все это было неправдой — столк
нуться через десять лет нашего всеобщего притворства. Я впала в панику — я была неспособна встретить этот крах лицом к лицу. Я хотела умолить их — нет, нет, нет, только не это. Всю боль, какую я прятала тогда будучи ребенком, я прятала и сегодня. Мама могла бы все сделать правильно — если бы она продолжала притворяться, то и все мы продержались и дальше на этой неискренности. Это было ужасно — то был конец мира — нашего иллюзорного мира.
Пятница
Я все еще мучаюсь от болей в животе и голове. За вчерашний день боль так и не прошла. Сегодня на сеансе все повторилось снова. Все, что осталось — это крик, который я испустила здесь, но никогда не смела испустить дома. Я кричала «нет» беспрестанно — ив конце почувствовала облегчение.
Понедельник
Меня все еще целыми днями мучают боли. Сегодня, во время сеанса я погрузилась в мои чувства, в мой страх одиночества и постаралась ощутить ужас. Но ужас я пока могу только предчувствовать. Когда я ощутила свое одиночество и прочувствовала его, вместо того, чтобы оттолкнуть, то испытала только одинокость и грусть. Это неприятно, но вполне терпимо. Я погрузилась в схваткообразную боль в животе и переместила ее в голову, но не смогла точно назвать возникшее при этом чувство. Я начала кричать — вопить всем своим нутром, стараясь избавиться от чувства, вытолкнуть его прочь. Я звала мамочку. «Ты нужна мне. Я боюсь. Побудь со мной, приласкай меня». Это не помогало. Я ощутила приступ паники. Я никогда не смогу выбросить это чувство, избавиться от него. Нос у меня заложило, я задыхалась. Я так и не смогла назвать чувство по имени. Мысли мои пошли по кругу, они смешались, мне показалось, что я теряю разум. Это было похоже на состояние под кислотой — пытаешься выразить что‑то словами, но не можешь посмотреть этому «что‑то» в лицо. Я все время старалась ухватить ответ, старалась вычислить его. У меня ничего не получа
лось, и я начала злиться. Наконец, я сдалась, и пошла домой в страхе и растерянности.