Страница 60 из 123
Сергею Есенину
Был тихий день и плыли мы в тумане. Я отроду не видел этих мест. В последний раз на крест взглянул в Рязани И с этих пор я не гляжу на крест. Тяжелый сон мне сдавливает горло И на груди как будто море гор, Я вижу: надо мною ночь простерла Свой удручающий простор. 12 октября 1920 РязаньСергей Третьяков
(1892–1939)Начало литературной деятельности Сергея Михайловича Третьякова тесно связано с московскими эгофутуристами. Его первые стихи опубликованы в альманахах группы “Мезонин поэзии”. Там же подготовлена его первая книга, вышедшая лишь несколько лет спустя на Дальнем Востоке (1919), куда Третьяков уехал, скрываясь от призыва в армию. Во Владивостоке он вместе с Асеевым и другими футуристами создал группу “Творчество”, ориентированную на революционную тематику. Поэзии Третьякова свойственны экспериментальность, схематизм, лаконизм. В поздних его стихах чувствуется подчеркнутый антиэстетизм.
В 1922 г. он возвращается в Москву, сближается с Маяковским и принимает активное участие в разработке теоретической программы ЛЕФа. Это изменяет направленность его творчества. В частности, пропагандируемая им “литература факта” ведет его к работе над агитстихами и пьесами для театра Пролеткульта. В дальнейшем Третьяков переключается на прозу: пишет очерки, киносценарии, путевые заметки. В конце 1930-х годов он был незаконно репрессирован.
Первоснег Город в нижнем белье. Мелки положены на подоконники. Хрупкие листья червонцами на горностаевое боа. Коньки в шкафу зазвякали. Голубь извне к стеклу жмется. А глаза у него морозно-оранжевые. 1913 Восковая свеча Со святыми упокой! Кадило воздух проломило. Вместо лиц платки носовые. Шарят горбатые люди. Исайя ликуй! Пей, пей, пена перельется! Полем пахнет. 1913 Веер Вея Пестрея, В крае Страдая Пьяных В павлиньих кружанах, Маев, Тепло горностаев Пойте Раскройте, закройте, Явно Чтоб плавно Пейте На флейте Юно Разбрызгались луны, Яд! Что в окнах плескучих стоят. 1913 * * * Зафонарело слишком скоро. Октябрь взошел на календарь. Иду в чуть-чуть холодный город И примороженную гарь. Там у корней восьмиэтажий Я буду стынуть у витрин И мелкий стрекот экипажей Мне отстучит стихи былин. Я буду схватывать, как ветер, Мельканья взглядов и ресниц, А провода спрядутся в сети Стально-дрожащих верениц. Мне будут щелкать в глаз рекламы Свои названья и цвета И в смене шороха и гама Родится новая мечта. И врежется лицо шофера, И присталь взора без огня, И дрожь беззвучного опора, Чуть не задевшая меня. (1913) * * * Мы строим клетчатый бетонный остов. С паучьей ловкостью сплетаем рельсы. Усните, слабые, в земле погостов, И око сильного взглянуть осмелься! Мы стекла льдистые отлили окнам, В земле и в воздухе мы тянет провод. Здесь дым спиралится девичьим локоном. Быть островзглядными – наш первый довод. Нам – день сегодняшний, а вам – вчерашний. Нам – своеволие, момент момента, Мы режем лопасти, взвиваем башни, Под нами нервная стальная лента. Швыряем на землю былые вычески. Бугристый череп наш – на гребне мига. Нам будет музыкой звяк металлический, А капельмейстером – хотенье сдвига. В висках обтянутых – толчки артерий… Инстинкт движения… Скрутились спицы… Все ритмы вдребезги… И настежь двери… И настоящее уже лишь снится. — 1913 Лифт Вы в темноте читаете, как кошка, Мельчайший шрифт. Отвесна наша общая дорожка, Певун-лифт. Нас двое здесь в чуланчике подвижном. Сыграем флирт! Не бойтесь взглядом обиженным Венка из мирт. Ведь, знаете, в любовь играют дети! Ах, боже мой! Совсем забыл, что Ваш этаж – третий, А мой – восьмой. (1913)