Страница 5 из 37
Я смотрел ему вслед: он шел к выходу, по дороге обнимался со всеми, спрашивал про тех, кого сегодня не было на площадке, и просил поцеловать их от него. Так приятно видеть, как кто-то возвращается к жизни. И в то же время мне стало грустно.
Из гримерки вышла Талья: волосы собраны в пучок, вельветовые джинсы и серый свитер, плетеная сумка через плечо. Поравнявшись со мной, она остановилась. Мы стояли посреди коридора, и между нами впервые возникла неловкость. Особенно с моей стороны, ведь меня она уже видела одетым. Мимо нас прошли еще два актера. Я сморозил какую-то глупость:
— Очень мило, что ты пригласила меня на завтра.
При слове «пригласила» она улыбнулась. А может, при слове «мило».
— Пара-тройка советов тебе все же не помешает.
Я смиренно развел руками, всем своим видом давая понять, что открыт для критики.
— Можно прямо сейчас. Пойдем выпьем чего-нибудь?
Она возвращается, торопливо садится за столик, выключает мобильный, знаком просит официанта пошевеливаться со счетом. Я вытаскиваю деньги из кармана, напоминаю, что не ответил на ее вопрос.
— Какой вопрос?
— Как я попал на съемку…
Я набираю воздух в легкие, но она смотрит на часы и обрывает меня:
— Твой приятель Брюно сказал тебе: «Пойдем поглазеешь». Так все было?
Слова застревают у меня в горле, я смущенно киваю. А она вдруг вскакивает, выбегает на улицу и бросается к дороге. Свистит, люди оборачиваются. Останавливает такси, возвращается ко мне:
— Послушай, я тороплюсь, фотосессию перенесли, съемки начинаются раньше. Но я не хочу вот так бросать тебя. Поедешь со мной? Или у тебя есть планы?
Я сгребаю сдачу, встаю, криво улыбаясь. Последние несколько месяцев я все больше замыкаюсь в себе, а из нее энергия бьет ключом, я за ней с трудом поспеваю. Чтобы набить себе цену, говорю как можно более безучастно, что у меня были планы, но я могу их изменить.
И произношу очередную банальность: предоставим все случаю, до сих пор он нам вроде улыбался.
— Нет.
Ее лицо вдруг стало совершенно серьезным. Исчезли чувственность, нетерпение, напор. Эта серьезность придает ей сходство с побитым ребенком. Она кажется хрупкой, такой я ее еще не видел.
— Что нет?
— Это не случайно.
Она открывает дверцу, подталкивает меня внутрь, называет шоферу адрес и садится рядом со мной.
— Ты не случайно заменил Максимо.
— Правда? У него часто бывают проблемы?
— Нет у него никаких проблем. Ему пятьдесят семь, но он по-прежнему один из лучших в своем деле. Он получил три «Золотых пениса» на фестивале в Гамбурге. Вообще-то, это свинство с моей стороны. Но прежде всего я должна думать о себе.
В потоке фраз я пытаюсь уловить хоть какой-то смысл, чтобы понять, к чему она клонит. Когда на светофоре загорается красный, она берет мою руку и начинает загибать мне пальцы.
— Только никому об этом не говори, я нажала на точку О.
— На что нажала?
— Есть такая точка в акупунктуре. «О» значит «out». Надавливаешь между двумя позвонками, вот здесь, и за три секунды у парня пропадает эрекция.
Я сглотнул и поймал взгляд шофера, который таращился на нас в зеркало заднего вида.
— Зачем ты это сделала?
— А ты как думаешь?
Я смущенно отвожу глаза, чувствуя, как к горлу подступает ком.
— Ты… ты хочешь сказать, что, увидев меня, ты просто захотела заняться со мной любовью?
— Да. Я подумала, что у тебя член точно меньше, чем у него.
Я пытаюсь справиться с эмоциями, отвечаю ей в тон, что очень польщен.
— Имеешь право. У меня сейчас фотопробы для «Данон» на плоский живот, они для меня очень важны, а с ним я бы выдохлась. С тобой, по крайней мере, я расслабилась.
Она целует меня в щеку. Мы медленно продвигаемся в пробке. Она поправляет макияж, насвистывает песенки, которые звучат по радио. А я пытаюсь прийти в себя: трудно снова ощутить вкус к жизни, когда думал, что уже совсем спекся.
— У тебя почти нет акцента, — бросает Талья, хотя за последние пять минут я не проронил ни слова.
— У тебя тоже.
— Спасибо.
— Ты где-то училась французскому?
Она пожимает плечами.
— Думаешь, во Франции кого-то интересуют дипломы девушек с Востока?
Необыкновенная грусть сквозит в ее голосе. Грусть не оттого, что она стала такой, какая есть, а что ради этого пришлось пожертвовать всем остальным. Она смирилась с настоящим, оставив боль в прошлом. В противоположность мне. Это не означает, что у нас с ней есть будущее, но для начала и это неплохо.
— Значит, завтра снова увидимся? — уточняю я.
Она щелкает языком, убирает карандаш для век, закрывает пудреницу, бросает ее в сумку. Смотрит на меня исподлобья, на лице читается досада. Потом открывает рот, вздыхает и отворачивается.
— Послушай, — говорит она, не отрывая глаз от бумажки, приклеенной к стеклу на случай претензий со стороны клиента, — я тогда брякнула… Забудь…
— Почему?
Почти крик души. Пронзительный, срывающийся на «у», он вырвался сам по себе, и мне стало стыдно. Она повернулась и посмотрела на меня в упор, ее, как и меня, разозлила моя реакция.
— Чего ты хочешь? Заниматься тем же, что и твой приятель? Мечтаешь стать порнозвездой?
Я неуверенно пожимаю плечами. Чего я хочу, так это снова увидеть ее, но только чтоб она не думала, будто для меня она и ее профессия одно и то же. К тому же мне не нравится ее тон старшей сестры, читающей нотации.
— Ты не знаешь, что это за мир. То, что ты видел сегодня, — цветочки: режиссер, помешанный на своих планах, вежливые парни, хорошее освещение, чистенькие девушки, которые трахаются понарошку, типа «Я реализую свои фантазии, но сохранила свежесть», а ягодки — ты даже представить себе не можешь. Мерзкие телки, жесткое порно на экспорт, садо-скато, фистинг, ноги в заднице по щиколотку…
Таксист делает радио громче. Талья повышает голос:
— Знаешь, что такое квартет? Двойное проникновение в каждую дырку. Добавляешь рот, получается секстет, и будь счастлива, что нос свободен и можешь дышать. Таков сегодня рынок. Девки, которые не могут иначе зарабатывать на жизнь, должны не отставать, а мужики тащатся. Возьмем твоего друга Брюно, славного парня, еще немного, и ему пришлось бы бомжевать, а тут такие перемены — теперь ему платят за то, что он дрючит красивых баб, так он в конце каждого эпизода спасибо нам говорит. А знал бы ты, сколько таких, которые нас унижают, оскорбляют, бьют, рвут нам все внутри, насилуют на законном основании, нарочно заражают, чтобы отомстить за свою конченую жизнь? Тебе этого хочется?
Хотел бы я ей сказать, что в футболе тоже не все так уж распрекрасно, но мне куда больше хотелось завоевать ее доверие, чем жаловаться на свою судьбу.
— Чего ты ждешь от этой профессии, если только ты не хочешь выкарабкаться, как Брюно, или, может, у тебя IQ как у Максимо, двадцать восемь сантиметров?
— А ты?
Я старался задать вопрос как можно мягче, но в моем голосе все же прозвучал упрек. Или непонимание.
— А я ничего не жду. Я тут временно! Я не тешу себя надеждами, как все эти дуры, которые воображают, что, став известными в порнобизнесе, они потом сделают карьеру в нормальном кино. Этого не будет никогда, Руа, никогда! У нас на лбу всегда будет написано «порно», а если и пригласят на съемки, то только на те, от которых нормальные актрисы отказываются. Я себе отвела три года, чтобы скопить как можно больше денег, завести как можно больше знакомств и по-пробоваться везде, где только можно. А пока я вкалываю как ненормальная, учусь постоянно, чтобы быть приличной девушкой, иметь подобающий вид и достоинство. Через три года я подцеплю какого-нибудь старичка из высшего общества, мы с ним пойдем в мэрию — распишемся, я скрашу последние годы его жизни, устрою ему пышные похороны, а потом куплю дом, буду жить как хочу, спокойно, и видала я вас всех. Спокойно, понимаешь?
Последние слова она уже почти прокричала, и ее глаза затуманились слезами, точнее, это был лишь намек на слезы: две крохотные капельки блеснули и тотчас исчезли, как будто дворники очистили запотевшее стекло.