Страница 5 из 23
На дне шара скопилась влага, но и она бурлила, выпуская воздушные пузырьки.
– Кошка, ты где? – спросил Воробей тихо-тихо, и перед самым его носом возникли два светящихся пятна. Одно ярко-желтое, как колечко матушки Валы, другое – синее.
– Могла бы и предупредить.
– Зачем? – желтый глаз мигнул. А следом мигнул и синий.
– Я едва не погиб! – кричать шепотом было неудобно.
– Если бы ты погиб от такой малости, как туман, с тобой определенно не стоило бы иметь дела. И уж конечно, ты не дошел бы до Хельхейма. А про трон я и не упоминаю даже. Совсем даже не упоминаю.
Воробью очень захотелось дернуть кошку за хвост. Или за усы. Или сделать еще что-нибудь, чтобы отомстить за пережитый страх. Ну и за грязные штаны, которые покрылись белой слизью болота.
Однако он ничего такого не сделал, а лишь спросил:
– Что это за место?
– Троллья голова.
– И она пустая?
Снот вновь забралась на плечо и, обняв лапами, мурлыкнула:
– Запомни, Джек. Полные головы встречаются гораздо, гораздо реже, чем пустые. Это невыгодно – иметь полную голову.
– Почему?
– Потому что полную голову носить тяжелей. И в мяч ею не больно-то поиграешь. А каменные тролли любят играть в мяч.
Воробей хотел спросить, кто такие тролли и как они будут играть в мяч головой, если в этой голове сидит сам Воробей и еще Снот, но тут камень затрясся, захрустел, как орех, на который сапогом наступили.
– Держись! – велела Снот.
– За что? Здесь же пусто!
Воробей прижался к стене и прилип, радуясь, что на одежде и волосах все еще есть болотная слизь. Она, конечно, не клей, но хоть что-то. А троллью голову подбросило вверх.
– Ррру! – закричал кто-то снаружи, и судя по голосу, был он огромен.
– Ррра! – отозвались на крик.
– Твою ж мать… – Воробья швырнуло на пол. Плечо пронзило болью, и колени тоже. А шар вновь подбросило, и новый удар был сильнее старого. – Твою ж мать!
– Рррых!
Мощнейший удар сотряс голову.
– Они должны были выбрать другую! – взвизгнула Снот, когтями впиваясь в стену. – Должны были…
А Воробей подумал, что, когда все закончится, он даст кошке хорошего пинка. Если выживет, конечно.
Глава 4. Троллий мяч.
Юленька устала быстро, Алекс же все шел и шел. Шел и шел. И на нее не оглядывался, как будто бы ему все равно: идет Юленька или нет. Хоть бы слово сказал! Одно-единственное словечко! Чтобы не так тихо… не так жутко…
Серость сгущалась. Камень становился мягче, пока не превратился в болото. Желтовато-бурое, комковатое, оно напоминало кисель, два дня простоявший на солнцепеке. Желатиновая жижа мягкими губами обхватывала ноги, а выпускала нехотя, со всхлипом. И нити-сопли тянулись следом.
Мерзость какая!
Сделав десяток шагов, Юленька решительно сказала:
– Я дальше не пойду!
И села на круглый гладкий валун.
Мама постоянно повторяла, что свою позицию следует обозначать четко.
Алекс остановился, но поворачиваться к Юленьке не стал. Он разглядывал болото и думал о чем-то, хотя мама была уверена, что думать Алекс не умеет, потому как ему незачем, у него родители богатые. А у Юленьки, значит, не такие богатые и получается, что ей-то думать надо.
Но вот не думалось. Просто совершенно не думалось!
Будь здесь мама, она бы точно сказала, куда идти и что делать. Но мамы не было, поэтому Юленька сидела, разглядывала болото и жалела себя.
– Крышкина-Покрышкина, если ты отдохнула, то давай дальше двигать.
– Я же сказала: я дальше не пойду!
– Почему?
– Потому… потому что! Тут же болото! И мы утонем. Или нас сожрут. Или сначала мы утонем в болоте, а потом нас сожрут.
Болото булькнуло, соглашаясь с Юленькой.
– Нас и тут сожрать могут, – спокойно возразил Алекс, перекидывая рюкзак на другое плечо. – Было бы кому… ты лучше на небо глянь.
Юленька глянула и обомлела: каменистая поверхность собиралась складками, выпускала смолянистые нити, на которых вздувались крупные, тонкостенные шары.
Мыльные пузыри на трубочке. И снежная буря заперта в прозрачных стенах, бьется-рвется, прорывается.
Шар беззвучно лопнул, обсыпав Алекса мелкой трухой.
– Берегись! – крикнула Юленька, вскочив.
Алекс же снял пушинку с волос, понюхал, а потом и вовсе на язык положил.
– Сладкая, – сказал он и поежился. – Но все равно идти надо. Если не по болоту, то хотя бы по краю. А то мало ли…
Ветер поднялся внезапно, срывая перезревшие пузыри. Он сталкивал их друг с другом, высвобождая сладкий снег, и его становилось все больше, а опускался он все ниже, того и гляди коснется Юленькиных волос, осядет липкой сахарной ватой, которую потом не вычесать будет.
Юленьке и так с волосами тяжело! Она бы обрезала, но мама против. Мама говорит, что у девочки должна быть коса, иначе это не девочка, а недоразумение. Но мамы нет, Алекс же уходит. И Юленька вынуждена его догонять.
Она бежит по краю болота, и мерзкая жижа всхлипывает под ногами. Юленька сама готова плакать. И спеша утешить, на щеки садятся пушинки. Прилипают. Уже не сахарная вата, но мошки, живые, холодные. Юленька хочет смахнуть, но Алекс хватает за руку.
– Бежим.
Побежали. Юленька не любит бегать. И физкультуру тоже. Она устает быстро. И вообще она слабенькая – мама уверяла, что от рождения, а физрук – что от безделья. Он назвал Юленьку клушей, и конечно же потом две недели – бесконечно длинные две недели – Юленьку только так и называли.
А она не клуша! У нее просто не все получается.
– Давай, давай… – Алекс волок за собой, и Юленька бежала, хватая ртом воздух и живые снежинки. Они и вправду были сладкими, как сироп.
А кроссовки – мокрыми. И джинсы тоже. До самых колен болотом забрызгало.
– Быстрей.
Не может она быстрей! И вот-вот споткнется. Всегда спотыкается на кроссе. И сгибается от боли в боку, и бредет, лишь бы дойти до черты, стать и отдышаться.
А физрук орет. И свистит. Те же, кому повезло прибежать первыми, хихикают.
– Давай же! – кричит Алекс, и Юленька спотыкается. Падает в желтую слизь, рассаживая ладони о дно, а сверху вдруг наваливается мягкое и влажное, совсем как отсыревшее бабушкино пуховое одеяло.
– Юлька, держись!
Голос Алекса долетел издалека. А тяжесть нарастала, грозя раздавить. Уже не одеяло – мягкая лапа чудовищного зверя, который дышал в спину, и дыхание это становилось ветром.
Ее вжимало в болото. Еще немного и Юленька захлебнется. Или ее раздавят.
Прямо сейчас раздавят.
Вот сейчас.
Уже скоро.
Но тяжесть исчезла, и холодный звериный язык лишь тронул шею. А потом стало тихо-тихо, почти как прежде. Но Юленька лежала, не смея открыть глаз. Только приподнялась на локтях. С лица, с волос стекала жижа, отваливалась целыми кусками.
И выглядело это все, должно быть, мерзко.