Страница 71 из 173
Теперь, попривыкнув уже к старцу, Найл стал замечать, что его реакциям недостает человечески живой спонтанности. Не знай Найл изначально, что Стигмастер — творение человеческих рук, он бы, скорее всего, ничего и не заподозрил, лишь подумал бы, может, что возраст делает старика слегка нерасторопным. А теперь он видел, что набор человеческих реакций Стиига и впрямь ограничен. Старец улыбался в нужные моменты и вовремя кивал при разговоре, облизывал языком губы, почесывал указательным пальцем нос, но при всем при этом имел рассеянный вид, а на обдумывание ответа у него уходила секунда–другая. Не было между собеседниками той потаенной приязни, что возникает во время разговора между двумя людьми. А попытка настроиться на мыслительную волну собеседника вообще ничего не давала. Там ничего не было — лишь туманная зыбкость, будто он общался с тенью.
— Увы, я действительно далек от совершенства, — вздохнул старец. — Ко времени эвакуации возраст компьютеров у людей насчитывал лишь два с половиной столетия. К настоящему времени они, несомненно, усовершенствовали у себя компьютерные голограммы так, что те вообще перестали отличаться от людей.
— А как тебе удается читать мои мысли?
— Языковые области твоего левого полушария работают по нехитрой схеме. Когда твои мысли имеют словесные аналоги, Стигмастер может их расшифровать. А вот чувства твои и интуитивные проблески он выявлять не может. В этом отношении твой мозг куда изощреннее.
— Если б я тебя еще и понимал. Что такое «языковая область»?
— Проще показать, чем объяснить словами. Давай вернемся.
Поднявшись, Стииг запихнул обратно ногой свой стул. Найл любовался четкостью его реакций. Не зная наперед, невозможно предположить, что это лишь бесплотный дух.
Когда возвратились в картинную галерею, солнце там поднялось уже на свою полуденную высоту.
— Это всамделишное солнце? — поинтересовался Найл.
— Нет. Будь оно настоящим, ты бы при его свете видел город пауков. Больше ни о чем не спрашивай, договорились? Через несколько часов сможешь на все ответить сам. Иди–ка ложись на прежнее место.
Найл снова устроился на кушетке под голубым металлическим балдахином. И опять, едва тело утонуло в податливой материи, сверху затеплился свет. Юношу снова захлестнула кроткая, несущая покой и умиротворение волна. Она проникала в каждую клеточку, принося невыразимое блаженство. Но провала в забытье на этот раз не было. Найл смутно чувствовал, что где–то над головой образовалась некая точка — словно невидимое око уставилось из–за матового стекла, переправляя оттуда прямо в мозг звуковые и зрительные сигналы. Странный процесс, с налетом некоторой иллюзорности. Одновременно с тем где–то в области грудной клетки раздавался голос. Впрочем, голосом это можно было называть сугубо условно. Это была не обычная человеческая речь, а калейдоскоп понятий и умозрительных образов, вызывающих в мозгу огоньки озарений и рождающих встречные импульсы–отклики, что бывает обычно, когда слышишь человеческую речь.
Закрыв глаза, Найл увидел мысленным взором панораму паучьего города — как тогда, когда она впервые открылась ему меж двух холмов. Город исполинских столбовидных башен (Найл теперь знал, что называются они небоскребами), разделенный надвое широкой рекой. Город неожиданно сместился вниз, словно Найл воспарил над ним. Минуту спустя ему открылись море и бухта из громадных каменных блоков. Затем город и бухта стали убывать в размерах, пока не уменьшились до ничтожной точки на широкой зеленой плоскости равнины. Стала видна земля на другом берегу залива и красная пустыня по ту сторону гор. Где–то там пещера, в которой лежит мертвое тело отца. Едва Найл, встрепенувшись, попытался сосредоточить взор, как умозрительный образ обрел четкость и обозначились контуры обширного плато, а также большого соленого озера к югу от Диры. Тут его снова понесло вверх, и открылась земля к югу от соленого озера и к северу от города пауков. Скорость возрастала, пока не начало казаться, что плоская поверхность земли плавно выгибается, а зеленые плоскости равнин внизу подергиваются голубоватым отливом, оттеняя темную пучину моря. Постепенно Земля обрела вид мохнатого клубка, медленно кружащегося в пространстве. Звезды — крупные, яркие, переливающиеся — напоминали освещенные изнутри кристаллы льда Висящее справа Солнце имело вид готового лопнуть пылающего ядра, такого ослепительно яркого, что глаза ломило от взгляда. Луна отсюда походила на огромный серебристый шар. Чудно сознавать, что круглое это тело всегда представлялось ему этаким золотистым блюдцем, плывущим сквозь облака. И хотя Солнце освещало лишь часть лунной поверхности, Найл ясно различал и ее ранее затененные области, выхваченные светом звезд.
Не успел он опомниться, как его уже занесло далеко в космическую бездну. Он зависал над плоскостью Солнечной системы в такой дали, что само Солнце казалось не больше человеческого зрачка. Найл одну задругой угадывал кружащиеся по эллиптическим орбитам планеты. Вон Меркурий — раскаленное докрасна железное ядрышко с поверхностью сморщенной, как ссохшееся, пролежавшее свой срок яблоко; Венера, окутанная вуалью серого тумана; промерзшие рыжие пустыни Марса; красный гигант Юпитер, сплошь состоящий из бурлящей жидкости; Сатурн — сизый странник, разбухший ком замерзшего водорода; Уран, Нептун и Плутон, где температура такая низкая, что сами планеты немногим отличаются от округлых ледяных глыб, кружащихся в пространстве. От одного лишь размера Солнечной системы, холодея, заходился ум. С орбиты Плутона Солнце казалось не больше горошины, а Земля вообще едва различимой былинкой. Вместе с тем даже ближайшие звезды находились на расстоянии столь же далеком, как земной экватор от полярных шапок.
Обратив внимание на собственную персону, Найл потрясенно понял, что совершенно утратил память о том, кто он сам такой. Переживаемое обуревало настолько, что сознавать свое наличие было как–то нелепо. Прежде Найл, случалось, «растворялся» в собственных грезах или в историях, которые рассказывала мать или дед. От них в свое время тоже разгоралось воображение, но сравнивать это с тем, что он видел сейчас, было все равно что сопоставлять искорку и фейерверк. Оторопелый, он не смел перевести дух, словно человек, внезапно очнувшийся от сна. Душа содрогалась от буйства непостижимых сил. Хотелось задать тысячи вопросов, побывать на каждой из этих планет, а затем тотчас ринуться в путь через космос к другим мирам и звездным системам. При мысли, что непознанного такая бездна, а собственная жизнь так ничтожно коротка, сердце сжималось от горестного, беспомощного чувства.
Средь сонма безутешных мыслей, вихрясь проносящихся по сознанию, бессловесный внутренний голос посоветовал успокоиться. Темные мысли рассосались, схлынули; вместо этого Найл ощутил в себе ровную и стойкую тягу к знанию, желание всю оставшуюся жизнь посвятить достижению и освоению нового.
— Задавай любые вопросы, — послышался голос старца. — В Стигмастере содержится все человеческое знание. Тебе решать, что необходимо узнать.
— Ты можешь рассказать о Земле до прихода смертоносцев и о людях, что построили этот город?
— Для этого нам надо будет возвратиться примерно на пять миллиардов лет назад, к зарождению Солнечной системы…
Когда Найл снова закрыл глаза, голос исходил уже не от старца, а откуда–то изнутри. В глазах стояла нестерпимо яркая вспышка, заполняющая, казалось, все обозримое пространство; из центра, словно щупальца некоего спрута, с устрашающей силой вырывались спиралевидные струи газа. Тяжко ворочающейся буче не было конца, а в космос одна за другой выбрасывались гигантские волны бушующей разрушительной энергии. Затем все хотя и медленно, но как–то улеглось, и под силой собственного тяготения взрыв, устремленный наружу, превратился во взрыв, направленный внутрь. В неописуемом коловороте принялись вращаться выпущенные некогда наружу газы, которые теперь тянулись обратно. В набирающем лютость космическом холоде жар постепенно истаивал, пока газы не остыли в круглые капли жидкости. Спустя полмиллиарда лет капли эти сконденсировались в десять планет. Некоторые из них, вроде Меркурия, были так горячи, что не могли образовать и удерживать атмосферу. Другие — Марс, например, — были чересчур маленькими и холодными. Только Земля, расположенная примерно в сотне миллионов миль от Солнца, была и не слишком горячей, и не слишком холодной.