Страница 258 из 300
— Я и не собираюсь ничего предпринимать, не обдумав, — сказал он, ясно выделив первое слово. Гранчиал быстро отвел глаза. Сифервал улыбнулся в свои вьющиеся светлые усы.
Каралиус не улыбнулся. Выражение его лица оставалось серьезным и задумчивым. Он был лучшим из всех троих, Альберико это знал. И также самым опасным, так как подобные вещи всегда шли рука об руку у таких людей. Альберико обошел вокруг громадного дубового письменного стола и снова сел. Поднял глаза на командира Первой роты.
Каралиус снова заговорил.
— Сейчас подворачивается случай. На западе возникнет брожение, беспорядки. Игратяне отправятся домой. Сказать вам, что я думаю? — Его бледное лицо вспыхнуло от растущего возбуждения. Альберико понимал: этот человек видит свой счастливый шанс, возможность добыть земли и богатство.
Было бы ошибкой позволить Каралиусу чересчур раскрыться. Он, в конце концов, подумает, что сам все спланировал.
— Я знаю, что именно ты думаешь, — сказал Альберико, — даже какими словами ты это скажешь. Помолчи. Я предвижу все, что будет происходить на западе, кроме одного: мы еще не знаем, какая часть игратянской армии останется. По моим предположениям, большинство уедет, не пожелав опускаться до уровня народа, которым командовали все эти годы. Они приехали сюда не для того, чтобы стать рядовыми фигурами на Ладони.
— И мы тоже, — едко заметил Сифервал.
Альберико снова подавил гнев. Кажется, с этими тремя ему в последнее время приходилось делать это очень часто. Но у них есть собственные цели, заготовлены собственные планы, и в центре этих планов богатство и слава. Так и должно быть для всех честолюбивых людей Империи: а к чему еще должен стремиться честолюбивый человек?
— Я это понимаю, — ответил он как можно спокойнее.
— Тогда что мы будем делать? — спросил Гранчиал.
Настоящий вопрос, без вызова. Гранчиал был самым слабым и самым верным — благодаря этой слабости — из всех троих.
Альберико поднял взгляд и посмотрел на Каралиуса, не на Гранчиала.
— Вы соберете мои войска, — медленно произнес он, хотя сердце его стремительно билось. Это было опасно и могло стать концом, об этом твердили ему все его инстинкты. Но он также знал, что время и боги бросили ему с небес сверкающую жемчужину, и если он не пошевелится, она пролетит мимо.
— Соберете мои войска во всех трех провинциях и поведете их на север. Я хочу, чтобы они собрались в одном месте как можно скорее.
— Где? — Глаза Каралиуса так и горели от предвкушения.
— В Феррате, конечно. На северной границе с Сенцио. — «Сенцио, — думал он. — Девятая провинция. Жемчужина. Поле битвы». — Сколько вам на это потребуется времени? — спросил он у всех троих.
— Пять недель, не больше, — быстро ответил Гранчиал.
— Четыре, — с улыбкой произнес Сифервал.
— Первая рота, — сказал Каралиус, — будет у границы через три недели. Можете на нас рассчитывать.
— Согласен, — сказал Альберико. И отпустил их.
Он долго сидел один за письменным столом, играя с пресс-папье, обдумывая все стороны этого предприятия снова и снова, рассматривая его со всех сторон. Но как он на него ни смотрел, все кусочки, казалось, становились на свои места. Здесь можно было захватить власть, добиться триумфа, он почти что видел, как эта сверкающая жемчужина летит в воздухе, над водой, над землей, в его протянутую руку.
Он действует. Сам влияет на события, а не подчиняется им. Его противник будет уязвимым, очень уязвимым, пока этот новый хаос на западе не уляжется. Квилея будет вынуждена сделать новый выбор, и это вовсе не будет выбором. Время воистину предлагало ему жемчужину, падающую с небес, ждущую, чтобы он ее поймал. И вставил в свою корону.
Но все же ему было страшно, почти жутко этим ясным утром, пока он сидел один и пытался убедить себя в истинности этого сверкающего обещания. Больше чем страшно: во рту у него пересохло, а солнечный весенний свет казался странным до боли. Он спросил себя, уж не заболел ли он. Что-то грызло его, как крыса в темноте, в неосвещенных уголках мозга. Он заставил себя посмотреть туда, соорудить факел из своей осторожной рациональности, заглянуть внутрь себя и вырвать с корнем эту тревогу.
И он действительно ее увидел и понял в тот же момент, что ее невозможно вырвать с корнем и невозможно признаться в ней ни одной живой душе.
Потому что истина, ядовитый орешек истины заключались в том, что он боится. Смертельно боится, в самых потаенных уголках своего существа, этого человека, Брандина Игратского, теперь короля Восточной Ладони. Все изменилось, равновесие полностью нарушено. Истинная же причина — его страх — осталась точно такой же, какой была почти двадцать лет.
Вскоре он вышел из комнаты и спустился по лестнице в подземелье — посмотреть, как казнили гонца.
Алаис точно знала, почему ей был сделан этот невероятный подарок — путешествие с отцом на «Морской Деве»: в конце лета Селвена собиралась выйти замуж.
Катрини бар Эдинио, чей отец владел обширным поместьем с оливковыми рощами и виноградниками к северу от Астибара и скромным, но процветающим банкирским домом в городе, попросил у Ровиго руки его дочери в начале весны. Ровиго, предупрежденный заранее второй дочерью, дал согласие. Это решение было рассчитано, в числе прочего, и на то, чтобы воспрепятствовать намерению Селвены, о котором она часто напоминала, покончить с собой, если до осени она не выйдет замуж, а будет все еще жить в доме родителей. Катрини был серьезным и приятным юношей, пусть и скучноватым, а Ровиго в прошлом вел дела с Эдинио, и этот человек ему нравился.
Селвена пребывала в состоянии экстаза по поводу свадебных приготовлений, перспективы вести собственный дом — Эдинио предложил поселить молодую чету в маленьком домике на холме рядом с его виноградниками — и еще, как однажды вечером понял Ровиго из ее разговора с младшими сестрами, по поводу предвкушаемых радостей супружеской постели.
Он радовался ее счастью и с удовольствием ждал свадебного торжества. Если его и посещала временами грусть, которую он старался скрыть, то он относил ее за счет естественных чувств отца, который увидел, что его девочка превратилась в женщину быстрее, чем он подготовился к этому. Когда Ровиго увидел, как Селвена шьет красную перчатку для своей брачной ночи, это подействовало на него сильнее, чем он ожидал. Он отвернулся от Селвены, лихорадочно и весело болтающей с Алаис, аккуратной, тихой и внимательной, и нечто вроде печали охватило его среди царящей в доме веселой суеты.
Казалось, Аликс его понимает, может быть, даже лучше, чем он сам себя понимал. У его жены появилась привычка похлопывать его по плечу в самые неожиданные моменты, словно успокаивая испуганное животное.
Он действительно беспокоился. Этой весной отовсюду приходили ожиданные известия, сулящие перемены. Войска барбадиоров запрудили дороги, двигаясь к северу Феррата, к границе с Сенцио. Из недавно провозглашенного Королевства Западной Ладони на эту провокацию пока не поступило ясного ответа. Или вести о нем еще не достигли Астибара. Ровиго давно не получал ни одной весточки от Алессана, последняя пришла задолго до дней Поста, но тот уже давно предупреждал его, что этой весной может произойти нечто новое.
И что-то такое носилось в воздухе, ощущение ускорения и перемен, которое совпадало с настроением весеннего расцвета, а потом превратилось в ощущение опасности и угрозы насилия. Казалось, он слышит и видит это повсюду, в топоте армий на марше, в том, как люди в тавернах понижают голоса и слишком быстро оглядываются, когда кто-то входит.
Однажды утром, проснувшись, Ровиго продолжал видеть внутренним взором огромные глыбы плотно смерзшегося речного льда, которые случайно увидал много лет назад далеко к югу во время долгого путешествия вдоль берегов Квилеи. И этим внутренним взором, лежа на кровати, подвешенный между сном и явью, он видел, как этот лед ломается и река снова начинает течь свободно, унося ломающиеся и скрежещущие льдины к морю.