Страница 244 из 300
Однако он выжил, и мальчики тоже. Пришли в эту деревню в один из осенних дней — незнакомцы, появившиеся в мрачное время. В то время, когда столько людей погибло и столько других было грубо сорвано с насиженных мест и разбросано по всей Ладони вслед за приходом тиранов. Но они втроем как-то выдержали, даже ухитрились заставить землю кормить их в урожайные годы. Под конец неурожайных лет в Чертандо ему пришлось растратить остаток золота, но, с другой стороны, зачем оно еще нужно?
Правда, зачем оно еще могло понадобиться? Его наследниками были Менна и оба мальчика — конечно, они уже перестали быть мальчиками. Только их он мог теперь назвать своей семьей. Кроме них, у него ничего не осталось, если не считать снов, которые все еще снились ему по ночам.
Он был циником, потому что многое повидал до того, как спустилась тьма, и после, вооруженный другим зрением, но не был настолько обременен иронией, чтобы она победила мудрость. Он знал, что ссыльным всегда снится дом, что испытавшие жестокую несправедливость никогда о ней не забывают. У него не было иллюзий, он не считал себя исключением из правил.
— Эанна, возлюби нас, Адаон, спаси нас от… Спаси нас Триада!
Менна внезапно замолчала. И по той же причине старик внезапно сел в кровати, морщась от резкой боли в спине. Она оба услышали этот звук, донесшийся снаружи, из ночи. В ночь Поста, когда никто не должен находиться вне дома.
Внимательно прислушавшись, он снова его услышал: слабый и нежный звук свирели перемещался во тьме, мимо стен их дома. Сосредоточившись, старик смог расслышать шаги. Он сосчитал их. Потом сердце его забилось с угрожающей быстротой, он вскочил с кровати так быстро, как только мог, и начал одеваться.
— Это мертвецы! — взвыла Менна в дальней комнате. — Адаон, спаси нас от мстительных призраков, от всех бед. Эанна, возлюби нас! Мертвецы пришли за нами. Мориан, богиня Врат, храни наши души!
Несмотря на возбуждение, старик остановился и отметил, что Менна, даже в страхе, все же включила его в свои молитвы. На миг он был искренне тронут. В следующее мгновение он с грустью признал тот неизбежный факт, что следующие две недели его жизни, самое меньшее, станут, вероятно, чистым мучением.
Конечно, он выйдет из дома. Он точно знал, кто это. Он кончил одеваться и потянулся за своей любимой палкой у двери. Двигался как можно тише, но стены были тонкими, а слух у Менны почти такой же острый, как у него самого: нет смысла пытаться выскользнуть из дома тайком. Она знает, что он делает. И заставит его заплатить за это.
Потому что так уже случалось раньше. В ночь Поста и в другие ночи уже почти десять лет. Уверенно двигаясь внутри дома, он подошел к выходу и палкой откатил лежащее на полу у двери бревно. Потом открыл дверь и вышел. Менна уже снова молилась:
— Эанна, возлюби меня, Адаон, спаси меня, Мориан, храни мою душу… Старик холодно улыбнулся. Две недели, по крайней мере. Водянистая овсянка по утрам. Подгоревший, безвкусный кав. Горький чай из маготи. Он несколько мгновений стоял неподвижно, все еще слабо улыбаясь, вдыхая свежий, прохладный воздух. К счастью, ветер сжалился и немного утих, и его кости чувствовали себя превосходно. Подняв лицо навстречу ночному дуновению, он почти мог ощутить привкус наступающей весны.
Старик тщательно прикрыл за собой дверь и двинулся по тропинке к сараю, ощупывая палкой дорогу перед собой. Он вырезал эту палку, когда был еще зрячим. Много раз он ходил с ней во дворце, отдавая дань жеманству распущенного двора. Ее ручка была вырезана в виде головы орла, с любовно выполненными глазами, широко раскрытыми и полными яростного вызова.
Возможно, потому, что он в ту ночь убил человека второй раз в жизни, Дэвин вспоминал тот более просторный сарай для скота из прошлой зимы в Астибаре.
Этот был гораздо скромнее. В нем находились всего две дойные коровы и пара коней для плуга. Но он был добротным и теплым, в нем пахло животными и чистой соломой. Стены без щелей не пропускали резкого ветра, солому недавно сложили, пол чисто подметен, различные орудия труда аккуратно развешаны и разложены вдоль стен.
По правде говоря, ему следовало проявить осторожность, а не то запах и атмосфера этого сарая могли унести его в прошлое намного дальше минувшей зимы. Домой, в Азоли, о чем он старался никогда не вспоминать. Но Дэвин устал, совсем обессилел после двух бессонных ночей и поэтому, как ему представлялось, оказался беззащитным перед подобными воспоминаниями. Правое колено, вывихнутое в горах, невыносимо болело. Оно распухло и стало в два раза больше нормального, до него нельзя было дотронуться. Ему пришлось идти медленно, прикладывая неимоверные усилия, чтобы не хромать.
Все молчали. Никто не заговорил с тех пор, как они добрались до окраины деревни примерно из двух десятков домишек. Единственным звуком в последние минуты, после того как они привязали коней и пошли пешком, была тихая мелодия флейты Алессана. Он играл ту самую колыбельную из Авалле, и Дэвин подумал, только ли он один узнал ее или Наддо тоже.
Здесь, в сарае, Алессан продолжал играть так же тихо, как и раньше. Мелодия тоже старалась унести Дэвина назад, к его семье. Он сопротивлялся: если он поддастся, в том состоянии, в котором пребывает сейчас, то, вероятно, в конце концов расплачется.
Дэвин попытался представить себе, как звучит эта призрачная, ускользающая мелодия для людей, прячущихся за стенами своих лишенных света домов в эту ночь Поста. Компания призраков, проходящая мимо, вот чем они показались бы им. Восставшие мертвецы, идущие за давно забытой мелодией. Он вспомнил, как пела Катриана в лесу Сандрени:
Интересно, подумал он, где она в эту ночь. И Сандре, и Баэрд. Увидит ли он их снова. В начале этого вечера, удирая от погони в ущелье, он думал, что погибнет. А теперь, два часа спустя, они уже убили двадцать пять барбадиоров, объединившись с теми самыми разбойниками, которые их преследовали, и трое разбойников здесь, в неизвестном сарае, вместе с ним слушали, как Алессан играет колыбельную песню.
Даже если он проживет сотню лет, все равно ему не постичь всех странностей жизни.
Снаружи послышался шум, и дверь распахнулась. Дэвин невольно замер. И Дукас ди Тригия тоже, рука его потянулась к мечу. Алессан бросил взгляд на дверь, но его пальцы не дрогнули на дырочках свирели, и музыка продолжала литься.
Сгорбленный старик с львиной гривой седых волос постоял секунду, облитый сзади неожиданным лучом лунного света, потом шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь своей палкой. После этого в сарае снова стало темно, и несколько мгновений ничего не было видно.
Все молчали. Алессан даже не поднял глаз. Нежно, с чувством, он закончил песню. Дэвин смотрел на него, пока он играл, и спрашивал себя, единственный ли он здесь человек, который понимает значение музыки для принца. Он думал о том, что довелось пережить Алессану за один лишь прошедший день, о том, навстречу чему он ехал, и в его душе шевельнулось сложное чувство под звуки печальных последних нот песни. Он увидел, как принц с сожалением отложил в сторону свирель. Отложил в сторону принесенное музыкой облегчение и снова взвалил на себя бремя. Все виды бремени, которые достались ему в наследство, как цена его крови.
— Спасибо, что пришел, — тихо сказал он стоящему у двери старику.
— Ты передо мной в долгу, Алессан, — ответил старик чистым, сильным голосом. — Ты обрек меня на прокисшее молоко и испорченное мясо на целый месяц.
— Этого я и боялся, — ответил Алессан из темноты. Дэвин услышал нежность и неожиданный смех в его голосе. — Значит, Менна не изменилась?