Страница 5 из 36
Сквозь туман забрезжил свет, и показался Лондон: изящные шпили Вестминстерского аббатства, поблескивающий клинок Стальной башни; сверхнадежная тюрьма возвышалась над всеми строениями; Око Лондона, колесо обозрения, застыло неподвижно, как и стрелки Биг-Бена. Когда семь лет назад на Лондон обрушились несчастья Семнадцати дней, часы остановились на четверти двенадцатого. С тех пор механизм не чинили. Мне это не казалось чем-то ненормальным, словно часы всегда были такими. Но как только поезд пересек черту города, я начала догадываться, что многого еще просто не понимаю.
5
Мы шли за гвардейцами по вокзалу Паддингтон в предрассветную темноту, отворачиваясь от дождевых струй, пробивавшихся сквозь трещины в потолке. Мимо заколоченных фанерой окошек кассы, мимо рабочих, разгружающих вагоны с углем и древесиной, мимо седой женщины в опустевшем дворике ресторана, которая продавала чай из алюминиевого котелка. Пыль осыпалась с потолка и, словно снег, оседала на наших головах.
Мы вышли наружу. Утренний воздух уже был вязким от серого пепла. Улицы казались странно опустевшими. Без искусственного освещения любую работу начинали, только когда полностью рассветало. Наш черный «Астон Мартин» был единственной машиной на улице, а вот лошадей хватало, и почти все тащили фургоны и грубо сколоченные телеги. Те немногие лондонцы, которые могли позволить себе купить пару лошадей, с помощью цепей впрягали их в ветхие кузова грузовиков. Животные выглядели ужасно: худые, с огромными грустными глазами. Я подумала о Джаспере — сытый, он скакал на воле по полям Шотландии — и почувствовала укол совести.
— Канализация разливается, — пожаловалась Мэри, садясь в машину.
Я смогла только кивнуть.
Мы поехали во дворец. Я сжимала в кармане письмо Полли. Залитые водой улицы — самая маленькая из наших проблем.
Когда машина въехала в ворота Букингемского дворца, нам отсалютовали гвардейцы — все еще в традиционных черных шапках и красных мундирах с блестящими медными пуговицами. Сам дворец в общем-то не изменился, только фасад из кирпича и песчаника потемнел от копоти, да большую часть окон забили досками ради сохранения тепла. Мы жили в небольших апартаментах, изолированных от других помещений дворца опять же из экономии. В баках осталось так мало горючего, что топили только в самые сильные холода.
В большом зале Восточного крыла стоял отец. Он ждал нас. По бокам от него — два гвардейца с саблями. Как ни взволновала меня встреча, при виде охраны я остановилась. Раньше ее здесь не было.
— Мэри, Элиза, Джейми! — пророкотал отец, протягивая к нам руки.
Я подбежала к нему, зарылась лицом в мягкий свитер, вдыхая знакомый островатый запах. Я хотела бы замереть в его объятиях на целую вечность, но вместо этого отстранилась и нащупала в кармане письмо.
— Папа, — сказала я тихо, — мне надо поговорить с тобой. Наедине.
— Наедине?
— Да, — прошептала я ему в ухо. — Полли говорит…
— Элиза, — оборвал меня отец напряженным тоном, — сейчас не время.
А потом обернулся к Мэри и Джейми с наигранно счастливым видом.
— Расскажите все о том, как провели лето! Плавали? Катались верхом? Голубики много?
Он на мгновение поднял Джейми в воздух, как самолет, и смех прокатился по залу. Впервые с нашего отъезда в Балморал три месяца назад я услышала, как мой младший брат смеется.
Но скоро хохот перешел в громкий отрывистый кашель. Отец держал Джейми, как пушинку.
— Я в порядке, папа, — с трудом выговорил малыш, стараясь подавить приступ кашля.
— Давай-ка дадим тебе лекарство.
Отец понес Джейми по коридору к дворцовому врачу, даже не оглянувшись на нас с Мэри. Слабый кашель брата эхом разносился по коридору. Я потянула Мэри за руку, заставила себя улыбнуться и засунула письмо поглубже в карман.
— Пойдем в бальный зал, — сказала я, — поможем украсить его, примерим платья. Можешь причесать и накрасить меня, как захочешь.
Я ненавидела наряжаться, и Мэри об этом знала. Она улыбнулась сквозь слезы и вместо ответа сжала мою руку.
— Пойдем развлекаться!
Скинув обувь, мы смеясь побежали по дворцовым коридорам, скользя по холодному мраморному полу.
Бальный зал всегда был моим любимым местом во дворце. Особенно мне нравился потолок, расписанный ангелами, пушистыми облаками и блестящими серебристыми звездочками. В детстве, по ночам, я иногда приносила сюда одеяло, подушку и лежала на полу, глядя вверх. Обожала представлять, что плыву в облаках, перелетая от звезды к звезде. А когда умерла мама, фантазировала, будто это небеса и я могу туда сходить к ней в гости.
Балы всегда были коньком Мэри, но я питала тайную слабость к Балу роз. До Семнадцати дней сюда в больших деревянных ящиках привозили сотни красных и белых роз, их запах наполнял дворец и выплескивался на соседние улицы. Теперь нам приходилось довольствоваться хрупкими засушенными бутонами. Цвета запекшейся крови, а не алые, как живые лепестки, они не пахли. Отец и Мэри настояли на сохранении традиции, но от уродства этих роз мне хотелось плакать. Лучше бы вообще не было цветов, чем эти, мертвые и жутковатые!
Мы с Мэри вошли в бальный зал, и я с облегчением отметила, что розы еще не принесли из подвалов.
К нам подошли две горничные в черно-белой форме, Маргарет и Люсиль.
— Принцесса Мэри, принцесса Элиза, добро пожаловать домой!
И они обняли нас обеих.
— Как красиво! — Босиком Мэри закружилась по площадке для танцев, раскинув руки, словно крылья. — Мы хотим помочь. Что нужно делать?
Маргарет достала из кармана передника длинный перечень дел, написанный от руки. Раньше нам не позволили бы даже увидеть, как идет подготовка к балу, не говоря уже о помощи.
— Ну, для начала, — кивнула Мэри, — почистим серебро и сложим салфетки.
Я посмотрела вверх. Дворецкий Руперт, стоя на высокой лестнице, по одной зажигал свечи на огромной хрустальной люстре, которая висела под потолком в середине зала. Во время катастрофы она упала на пол; многие кристаллы пострадали, но, когда горели все свечи, это было почти незаметно.
Я стала полировать столовое серебро. На матовом оконном стекле плясал дождь.
— Принцессы! Чем обязан удовольствию видеть вас? — поддразнил нас отец, когда мы с Мэри час спустя пришли в столовую.
Он стоял во главе массивного двенадцатифутового обеденного стола, подняв бокал с красным вином.
— Я так рад, что вы смогли принять участие в праздничном обеде!
— А что мы отмечаем? — выпалила я, и сердце забилось быстрее. — Корнелиуса Холлистера поймали?
Отец оторопел и застыл с бокалом в руке.
— Воссоединение семьи.
Я кивнула и, сунув руку в карман, сжала письмо. Папа осушил бокал одним долгим глотком.
— Элиза, радость моя, ты задумалась?
Я покосилась на Мэри и Джейми, потом на стол; еду подали в моем любимом расписанном вручную фарфоровом сервизе — каждый предмет уникален, и на всех нарисована красно-желто-золотая птица. На блюде посередине — ржаной хлеб, нарезанный ломтиками сыр и немного масла, по краям стола — четыре миски бульона с овощами. Все выглядело очень аппетитно, но я знала, что не смогу проглотить ни кусочка, пока не покажу письмо королю.
— Нет.
Мой голос дрогнул. Я редко говорила так с отцом и еще реже отказывалась его слушаться, потому что он был король Англии.
— Папа, это важно.
Он сердито заворчал, швырнул салфетку на стол, отодвинул стул и приблизился ко мне. Мы подошли к двери в коридор, чтобы разговор не услышали в столовой.
— Что все это значит? — резко спросил папа и рукавом вытер со лба капельки пота.
Я протянула письмо и стала смотреть, как он читает. Лицо монарха исказила ярость.
— Это правда? — спросила я в нетерпении.
Отец сложил письмо.
— У Полли всегда было бурное воображение. Помнишь, как она заставляла вас часами торчать в лесу, поджидая гоблинов и цветочных фей? Пойдем, а то суп остынет.