Страница 19 из 36
— Но почему? — прошептала я, не в силах молчать.
— Она… узнала о нем кое-что.
Он стал помешивать угли кочергой. Пламя яростно взвилось.
— Я иногда возвращаюсь сюда, чтобы подумать и побыть одному. Порция здесь не бывает. Не уверен, что она вообще что-то помнит. Прости, не надо было тебе об этом рассказывать.
— Хорошо, что ты рассказал.
Я накрыла его ладонь своей. В его душе жила та же печаль, что и в моей. Такая, что находит тебя еще маленьким и остается с тобой навсегда.
— Ты кому-нибудь рассказывал? — тихо спросила я.
— Нет, даже Порции. Если бы отца посадили в тюрьму, мы бы остались одни. Я хотел пощадить ее, уберечь от боли. Но…
Он умолк, глядя в огонь.
— Прости еще раз, — сказала я, — это был ужасный выбор.
— Знаешь, что самое странное? — сказал он с горечью. — Я все еще люблю отца, хотя и знаю, что он сделал. И в то же время ненавижу его за то, кто он такой, и за то, что он сделал с Порцией.
Я ничего не сказала.
— Я горевал о матери, но Порции пришлось хуже. Она решила, что мама не любила ее достаточно сильно, чтобы жить для нее и заботиться о ней. Она пошла в амбар, где держала выводок крольчат и ухаживала за ними, и свернула им шеи. Так появилась новая Порция. — Он стиснул руки. — Ей тогда было восемь лет.
Я сидела молча, глядя в огонь и думая о своих брате и сестре. Где же их похоронили? Неужели они уже на небесах, с нашими родителями? Думая обо всем, через что пришлось пройти нашей семье, о боли, горе и ужасе, я снова возжелала убить человека, который был виной всему.
— Ты не знаешь, где я могу найти Корнелиуса Холлистера?
Уэсли резко повернулся ко мне:
— Он в Тауэре в Лондоне. А что?
— Он убил мою мать и моего отца, — тихо сказала я. — А возможно, еще брата и сестру. Он забрал у меня все, что я любила.
Уэсли с мрачным видом рассматривал свои руки.
— Ты хоть понимаешь, сколько солдат его охраняет? Они вооружены до зубов.
— Да. Я знаю, что погибну, и к этому готова.
— Ты не понимаешь! — сорвался он. — Он хочет уничтожить твою семью! Если ты умрешь, он сможет короноваться.
— Разве это не то, чего ты хочешь? — Я выпрямилась и отняла тряпку от щеки. — Я забыла, что мы по разные стороны баррикад, лишь потому, что ты спас мне жизнь.
— Мы не по разные стороны, — тихо возразил он.
— Пока ты в армии Холлистера, по разные.
— У меня не было выбора!
— Выбор есть всегда, — покачала я головой. — Я понимаю, каково это — мерзнуть и голодать… теперь понимаю. Но если ты правда не веришь в его дело, неужели нельзя было найти другой выход для вас с Порцией?
— Не в том дело, ты не…
Он помолчал.
— Пожалуйста, просто обещай мне, что не сбежишь с какой-нибудь самоубийственной целью.
Наши взгляды встретились, и на этот раз я не отвела глаза. Вместо этого позволила себе рассмотреть его при тусклом свете камина. Что-то изменилось. Застывшая маска солдата исчезла, передо мной был печальный одинокий парень. Я смотрела на его мягкие вьющиеся волосы, отливающие темным золотом, блестящие зеленые глаза, широкие плечи.
Наверное, я казалась ему такой уродливой — остриженная почти наголо, с красными волдырями на щеке. Я прикрыла лицо ладонями.
— Прекрати, — сказала я. — Я не…
— Элиза, — перебил он, взял мои руки в свои, осторожно отвел их от лица и приподнял мой подбородок, чтобы лучше меня разглядеть. — Ты красивая.
Он придвинулся ближе. Я почувствовала его дыхание на своих губах, теплое и нежное. Потом наши губы соприкоснулись. Его рука нежно заскользила от щеки к затылку, пальцы пробежали по шее, едва касаясь линии волос.
На миг он замер, и я знала, что он дает мне возможность отстраниться. Но я наклонилась ближе, раскрывая губы и отвечая на поцелуй, охваченная странной неутолимой жаждой. В этот момент все словно потонуло в забытьи: клеймо на щеке, знак Новой стражи, беспокоящее знание о том, что Корнелиус Холлистер в Тауэре. Имело значение лишь то, что мы здесь, опускаемся на подушки и целуемся, а огонь превращается в тлеющие угли и остывает.
Уэсли притянул меня к себе, словно обволакивая теплым коконом.
— Уже поздно. Тебе надо поспать. Иди в спальню — я могу спать здесь.
Он показал на диван.
Я кивнула, но не хотела, чтобы он меня отпускал.
— Пойдешь со мной?
Он встал и отвел меня в спальню. Я легла под покрывало, все еще в форме, и потянула его к себе. Он поставил фонарь на прикроватный столик и потушил фитиль, так что в комнате стало темно. Устроившись, обнял меня за талию, словно защищая. От его кожи пахло свежестью, как от воды. Я закрыла глаза, на миг представив, что это будет длиться и длиться, что мы навсегда останемся в тепле этого домика посреди отравленного леса.
19
Я внезапно проснулась и села, тяжело дыша. Кошмарное сновидение закончилось, но его отголоски все еще витали в темных закоулках сознания. Мэри и Джейми в стальной камере, люди в белых шинелях пришли их пытать. Я лихорадочно бегу по лабиринту, слышу их голоса, но не могу найти.
Была середина ночи, и Уэсли все еще спал рядом со мной. Его голова лежала на подушке, волнистые полосы упали на лоб и серебристо поблескивали в лунном свете. Я наклонилась поцеловать его в щеку.
— Прощай.
Вставая с постели, я почувствовала в глазах непрошенные слезы, отчаянно надеясь, что он не проснется и я смогу вспоминать его спящим.
В камине еще горело несколько угольков. Я поискала в темноте свечу и зажгла ее. При неверном свете торопливо зашнуровала ботинки и застегнула куртку. Пистолет по-прежнему лежал на круглом столике. Я сунула его в карман.
У двери спальни я в последний раз оглянулась. Я подвергала Уэсли опасности, оставляя его здесь без лошади. Но у него есть пистолет, чтобы защититься и он хорошо знает лес. Когда он проснется, уже рассветет, и можно будет спокойно вернуться в лагерь пешком. Я заставила себя отвернуться и взялась за ручку входной двери.
Утренний воздух был прохладный и влажный. Уходя, я поцеловала стену рядом с дверью. Это было суеверие, которое досталось мне от бабушки. Она всегда говорила, что, если поцеловать дверь перед уходом, благополучно вернешься. Вопреки всему я надеялась, что однажды вернусь сюда с Уэсли.
Я старалась высмотреть в ночном небе хоть одну звезду, чтобы сориентироваться, но напрасно. Калигула спала стоя — темная тень на фоне еще более темного небосклона, привязанная к столбу. Я со страхом посмотрела на ее мощный круп и сорвала пучок травы.
— Калигула, иди сюда, девочка, — забормотала я, протягивая лошади траву и пытаясь погладить ее по морде.
От прикосновения кобыла взвилась, захрапела и оскалилась. Цепь на ее шее загремела, когда она с силой натянула ее, пытаясь освободиться.
Я научилась ездить верхом едва ли не раньше, чем ходить, но никогда прежде не видела такой озлобленной лошади.
— Тсс…
Я схватила поводья и потянула вниз, чтобы заглянуть Калигуле в глаза.
Она остановилась, и на миг я подумала, что она меня поняла. Но потом лошадь выдернула поводья так резко, что они выскользнули из моей руки, кожаные ремни прошлись по повязкам, и раны открылись.
Я смотрела в темные глаза Калигулы. Уэсли справлялся с ней, применяя силу, а ее-то мне как раз и не хватало. Потянувшись к ушам лошади, я сняла с нее недоуздок, успокаивая. Она выплюнула удила и посмотрела на меня почти с удивлением.
— Теперь — только ты и я, Калигула. Поможешь мне добраться до Лондона?
Лошадь стояла неподвижно, пока я забиралась к ней на спину, опираясь на палку. Сбруи теперь не было, и я вцепилась в гриву, надеялась, что моего веса хватит, чтобы управлять Калигулой. Почувствовав меня на своей спине, она понеслась вскачь, так что меня отбросило назад.
Мы проехали немного, когда солнце встало на востоке, и на фоне посветлевшего серого неба проступили силуэты голых ветвей. Я выпрямилась в седле и слегка подтолкнула Калигулу ногой, побуждая повернуть направо, туда, где серебрился горизонт.