Страница 58 из 75
— Простите, — смутился Верещагин.
— Не за что. Я понимаю ваши чувства. Послушайте, мы действительно можем попытаться все переиграть. Выехать на том, что показания были даны в состоянии стресса, под психологическим давлением, при помощи наводящих вопросов… Что отсутствие протеста нельзя трактовать как согласие…
— Дался вам всем этот протест… Я тоже не протестовал… В какой-то степени я их даже провоцировал… Значит ли это, что они невиновны?
— Есть огромная разница.
— Неужели?
— Существуют преступления безусловные. Они являются преступлениями вне зависимости от согласия жертвы. Захват заложников — безусловное преступление, даже если заложники согласны. Врач, который по просьбе больного проведет эвтаназию, будет осужден за убийство первой степени, даже если предъявит письменную просьбу больного. Если бы кому-то нанесли тяжкие телесные повреждения с его согласия… Ну, скажем, во время садомазохистских игрищ… Это не было бы оправданием для того, кто их нанес: он безусловно виновен с точки зрения закона. Сексуальные преступления — совсем другое дело. Само понятие сексуального преступления подразумевает половой акт вопреки воле жертвы — иначе придется посадить все мужское население Крыма. А поскольку телепатии пока нет — во всяком случае, современное право ее не признает, — воля обеих сторон должна быть выражена ясно: да или нет. Иначе нельзя квалифицировать как преступление, к примеру, насилие мужа над женой. Или наоборот: пресловутые американские date rapes, когда наутро после ночи, которая оказалась не такой приятной, как представлялось, девушка вдруг решает, что была изнасилована и борзенько скачет в суд. Она, видите ли, не думала, что, приглашая ее к себе в дом после вечера в ресторане, молодой человек имеет в виду это. Она думала, что он имеет в виду показать ей персидские ковры… Извини, дорогая, говорят ей в суде, ты сказала ему: «Нет, я не хочу»? Если сказала — да, это изнасилование. Если молчала — прости, ты не права.
Он посмотрел в лицо своему собеседнику, протянул руку через стол и пожал Верещагину запястье.
— Послушайте… ради вас. Если вы попросите, я возьмусь за это дело. За оба, если хотите, и добьюсь осуждения подонков. Но прежде спросите себя и ее: хотите ли вы этого? И выдержат ли ваши нервы?
— А что потребуется?
— Первое: изменить показания.
— Вы, юрист, предлагаете лгать под присягой?
— Арт, давайте определимся, чего вы хотите: соблюсти законность или добиться справедливости?
— А это разные вещи?
— Как видите, да. Первое лежит в сфере писаных правил, второе — в сфере этических представлений.
— А зачем писаны правила?
— А затем, что этические представления людей так же разнятся, как и сами люди. Вы же умный человек, Арт, и должны это понимать.
— То есть не все, что законно, — справедливо. И не все, что справедливо, — законно.
— Да. Но поскольку я могу руководствоваться своими представлениями о справедливости только в своей личной жизни, в своей жизни общественной я руководствуюсь понятиями законности.
— И все же хотите, чтоб она солгала.
— Да, поскольку это единственный способ добиться справедливости, действуя в рамках закона. Если же вы хотите выйти за эти рамки, я как человек не буду вас осуждать, но как юрист я вам в этом случае не помощник.
— А что вы посоветовали бы… как человек?
— На выбор: просто, по-мужски набить ему морду. Или, учитывая ваш авторитет в армии, поговорить с начальником того лагеря военнопленных, где он сидит, чтобы ему устроили веселую жизнь.
— Широкий спектр возможностей. Спасибо.
— Да не за что. Ну что, мы попробуем?
— Вы говорите, что если она изменит показания, у вас получится…
— Возможно, Арт. Но… взвесьте все и решайте сами: ей придется снова окунуться во все это дерьмо… Это может стать психической травмой не меньшей, чем само изнасилование. И даже если мы добьемся успеха, в чем я по-прежнему не уверен, и упечем этих сукиных детей в Арабат как военных преступников, сколько они там пробудут? Два месяца? Три? Через три месяца мы или подпишем мир, и тогда пленных будут менять, или нас уничтожат, а их — освободят. Овчинка не стоит выделки, на мой взгляд.
— Хорошо. Пусть так. Вообще-то я попросил вас заняться этим делом не только для того, чтобы… а, черт! Послушайте, просматривая его, вы как профессионал не почувствовали какой-то… сквознячок? Как будто в один момент все переменилось?
— И я даже скажу, что это за момент, полковник, с точностью до суток: двадцать шестое мая! До этого дня от нас требовали возбуждать как можно больше уголовных дел против «советских военных преступников», широко освещать кампанию… А в этот день — как отрезало. И обратное указание: как можно строже соблюдать законность, как можно меньше суровых наказаний… По фактам убийств военнопленных и гражданских было вынесено три смертных приговора — и все три пересмотрены с заменой на пожизненное заключение. А ведь один случай совершенно жуткий: насилие над несовершеннолетней и убийство — заметали следы. Офицер, запретивший солдатам убить подонков на месте, теперь локти грызет. Думаете, только у вас болит голова обо всем этом? Она болит у всего юстотдела. Двадцать шестого проклюнулась какая-то надежда на мирное урегулирование — и вот пожалуйста, пленных уже не трожь, вчерашние военные преступники невинней овечек, а погань вроде Яши Кивелиди заправляет всем, потому что порядочному юристу защищать красную сволочь застерво…
— Я понял, Юрий Антонович… Спасибо вам.
— Вот уж действительно не за что…
— Наш разговор был для меня весьма интересен и содержателен. Я узнал для себя много нового.
— Не сомневаюсь. У вас на лице написаны ваши мысли. Вы обдумываете сравнительные тактико-технические характеристики закона и дышла.
— Верно, — усмехнулся Верещагин.
— Позвольте на правах старшего по возрасту сказать вам одну вещь…
— Да.
— Человек приходит в юриспруденцию с массой иллюзий. Но очень скоро расстается либо с ними, либо с юриспруденцией. Это всегда кризис для юриста — в первый раз столкнуться с тем, что закон не всемогущ и часто несправедлив. И очень важно в этот момент помнить, что закон все же лучше беззакония. Что в противном случае восстановится право большой дубинки. Арт, сейчас вам трудно это принять сердцем, я знаю, но поверьте: вам просто не повезло, ваш случай — одна из тех осечек, которые неизбежны. Чаще, во много раз чаще именно с помощью закона удается восстановить справедливость. Наказать виновного, оправдать невиноватого. Вам не повезло, вы со своей женой оказались на той чаше весов, которая легче… Смиритесь.
— Не разбив яиц, не приготовишь яичницы, — черным голосом сказал Артем. — Париж стоит обедни. Лес рубят — щепки летят.
— Да, именно так.
— Что ж, Юрий Антонович… Вы, наверное, правы. Скорее всего, вы правы. Постараемся наплевать и забыть.
— Это самое разумное.
Верещагин отсчитал стоимость ужина и чаевые, вложил деньги в книжку меню. Они встали из-за стола. Голубоглазый японец открыл меню, профессионально сосчитал купюры, одним движением пролистав стопку, улыбнулся и сказал «Аригато».
Выйти из кондиционированного ресторана на улицу было все равно что нырнуть в море теплого киселя из розовых лепестков. Пепеляев вспотел мгновенно.
— До свидания, господин полковник. Если что-то будет нужно — я к вашим услугам.
— Спасибо, — Артем задыхался. — Спасибо…
Итак, вновь Дворец съездов, длинный дубовый стол, знакомые все лица.
— Товарищи! — сказал ведущий заседание Политбюро Тугодум. — На повестке дня у нас два вопроса, товарищи. Первый вопрос: выборы Генерального Секретаря ЦК КПСС. Второй вопрос — отношения с братскими социалистическими странами в свете событий на Черном море. По первому вопросу: на сегодняшний день есть кандидатура товарища Молодого.
Молодой почувствовал, как по спине у него ползут нервные паучки. На мгновение представилось: проклятый бес-искуситель из ОСВАГ все-таки сдал его ставропольские похождения кагэбэшникам, и сейчас его здесь, на этом столе распнут, как распяли не столь давно — боже, уже почти как месяц назад! — Пренеприятнейшего, его протектора и наставника.