Страница 53 из 75
Советский Союз ничего не мог сделать: конфликт еще и с Турцией — при уже имеющихся Афгане и Крыме — страна бы не потянула. Начались переговоры с Болгарией, Югославией и Румынией о спешной продаже нескольких сотен грузовых и пассажирских кораблей. Переговоры шли ни шатко ни валко: то ли братским социалистическим странам эти корабли самим нужны были позарез, то ли это был очередной маленький трючок, проверка длины поводка…
Пушки молчали, зато не смолкали телефоны в посольствах. Что ж, в конце концов дипломатия — это продолжение войны другими средствами.
Вечеринка вышла неважная. Князь неожиданно быстро напился, Володька, напротив, пил очень мало, и Шэм почему-то выпал из своего амплуа комика. И как-то сам собой разговор перешел на тех, с кем не встретишься до Судного Дня, а потом и вовсе увяз в полумраке.
Запах вина мешался с неистребимыми медицинскими ароматами. Пили «Солнечную долину» урожая семьдесят пятого года, ту самую, которую Константин Шалвович Берлиани специально заказал по случаю их возвращения с Эвереста. Ту самую, которую он пил в тот достопамятный вечер на пару с Востоковым. Артем как раз прикидывал: а сумеют они вчетвером прикончить этот ящик или не сумеют? Там оставалось ровно пять бутылок, две из них уже были у Володьки под кроватью…
— Спасибо вам, ребята, — Козырев как-то судорожно вздохнул. — Ей-богу, у меня еще не было такого хорошего дня рождения…
— Без проблем, — натянуто улыбнулся Георгий. — Звони в любое время суток. Я — в соседнем корпусе, третий этаж. «Берлиани и компания: забавы, игры, народные гуляния». Раздавим еще одну?
— Давайте, — без особого воодушевления согласился Владимир. — А то сейчас придет мой любимый палач и выставит вас отсюда к чертовой матери…
— Пусть только попробует, — Князь наполнил бокалы до краев и поставил пустую бутылку на пол. — Она кто? Подпоручик. А ты кто? Штабс-капитан. Мы и ей нальем. Пусть не нарушает субординацию…
— В отставке, — невесело улыбнулся Володька. — Отставной козы штабс-капитан…
«Любимым палачом» Владимир называл Татьяну Маковееву, восходящую звезду травматический хирургии. Девушка горела желанием доказать возможность восстановления сустава, но согласиться на серию операций, обещающих месяцы непрерывной боли, да еще и с неопределенным результатом, — таких сумасшедших не находилось. Пока не появился Владимир Козырев.
— Мне… лошади снятся, — сказал он, отрываясь от бокала. — Как этому парню, про которого ты мне книжку передал.
— Понравилось? — спросил Артем.
— Ты это просто так или со смыслом?
— О чем это он? — встрял Князь. — С каким смыслом?
— Тут два романа про жокея, которому оттяпали руку, а он стал детективом, — Владимир протянул Князю томик в бумажной обложке.
— Хорошая мысль… Ты почему мне ни одной книжки не передал, а, Верещагин?
— Ты же не просил.
— Я не просил! Откуда я знал, что у тебя такие водятся… Я же думал, у тебя один умняк. Как не Монтень, так Шопенгауэр… Ты знаешь, до чего я здесь дошел? Я ТВ-серии смотрю! Я MASH смотрю каждый день! И мне нравится!.. Володька, давай напишем детектив. Продадим его кому-нибудь… Вот просто возьмем всю нашу историю и напишем как есть…
— Я ничего писать не буду, — перебил его Шамиль. — Я иллитерат, не по моей это части… Я хочу слово сказать. Можно скажу?
— Давай, — Князь пригласительно поднял бокал.
— Я как-то задумался, зачем живу… Недавно это было…
— Случается, — кивнул Владимир.
— …Так уж Аллах устроил, что всякая тварь на свете приспособлена к своему делу. Значит, и человек тоже, вот только к чему? — подумал я. Ведь не только же для того, чтобы жрать, пить, гадить… На машине ездить, в красивом доме жить, каждый день новую ханам иметь… И вот до чего я додумался: Аллах сотворил мир, а человек переделывает его по-своему… Значит, Аллах хочет, чтобы человек мир переделывал. Не знаю, зачем это ему, я не мулла, я простой унтер-офицер. Может, ему интересно смотреть, что получится… А может, ему разонравилось, как оно вышло сразу, а самому переделывать лень…
— Кощунствуешь, — поднял палец Берлиани.
— Не встревай, гяур. Это их с Аллахом дела, — ответил за Шэма Козырев.
— Аллах милосерден, — сказал Шамиль. — Он простит солдату.
— Ну мысль твоя в общих чертах понятна, — кивнул Князь. — А дальше что?
— Я подумал: если так, то значит, каждый из нас создан что-то сделать… И поэтому отказываться от деяния, наверное, грех.
— А если то, для чего ты был создан, ты уже сделал? — тихо спросил Козырев.
— Нельзя так говорить. Когда Аллах заберет жизнь, которую дал, тогда он сам скажет, сделал ты это или нет.
— Так за что мы выпьем? — спросил Князь. — За мудрость и милосердие Аллаха?
— За деяние.
Бокалы пропели песню.
— The sin of omission is a worst kind of sin. It lays eggs under your skin, — пробормотал Верещагин в пустой бокал.
— О! Их высокоблагородие отверзли уста, — обрадовался Князь.
— Георгий ну хватит, ей-богу, меня сковородить.
— И не подумаю! — Берлиани хлопнул его по колену. — Вот теперь я с тобой посчитаюсь за весь твой пролетарский снобизм. Сковородить его не смей… Кто мне сиятельством в глаза тыкал, а? Вот теперь ты у меня попляшешь…
— Одно утешение: рано или поздно ты тоже получишь полковника. Учитывая все обстоятельства, скорее рано, чем поздно…
— А что за обстоятельства?
— Я сейчас собираю дивизию по кусочкам, — пояснил Верещагин. — И особенно остро стоит проблема с командирами среднего звена… Заместитель начальника штаба полка морской пехоты умер в госпитале. Твое представление к званию подполковника ляжет ко мне на стол уже завтра.
— Хорошо быть другом командира дивизии…
— Особенно дивизии, где офицерский состав выбит на треть, — кивнул Арт. — Это никакая не протекция, Князь. Я говорил с Красновым, он видит на этой должности только тебя.
— Ну спасибо… Что, и в самом деле так хреново?
— Хуже, чем мы все думали…
— Ладно, хватит, — оборвал Владимир. С ним молча согласились все: разговор готов был пойти по второму кругу.
Артем с огромным опозданием заметил на руке Георгия обручальное кольцо.
— Когда это ты успел? — удивился он.
— Три недели назад…
— А почему не позвал?
— А не до того было. Я ведь думал, концы отдам. У нас как раз священник, отец Леонид, из отделения не вылезал… Много у него работы было… Ну я велел сестричке позвонить Дженис. Дернул отца Леонида, он позвал чиновника из мэрии. Девушка и оглянуться не успела, как он нас окрутил. — Князь покачал головой. — И как все просто оказалось… Ты был прав: ну их всех к черту, это моя жизнь. Пока пулю в брюхо не получил — не понимал…
— Давайте выпьем за них, — сказал Арт. — За их бесконечное терпение.
Едва допили, как появилась бесконечно терпеливая подпоручик Маковеева и бесконечно терпеливо выгнала из палаты всех, кому не положено было в ней находиться, нимало не растрогавшись тем, что за нее пьют, не купившись на предложение добить за компанию последнюю бутылку и не испугавшись полковничьих погон.
Кронин занял место напротив Артема, развязал папку с тисненым орлом, достал подколотые листы бумаги — стопка толщиной с нотную тетрадь.
— Эта бумага, — сказал Адамс, — уже получила неофициальное название «Меморандум Верещагина». Мы обдумывали ее дольше, чем вы писали. И в общем, я такой, чтобы это принять. Чем вы руководствовались при написании?
— Сэр, все мои соображения изложены здесь. Нам необходимо пополнение, резервисты уже не решают проблемы численности войск, мобилизация подорвет экономику, которая и так подорвана, а вместе с тем лагеря военнопленных забиты людьми, имеющими подготовку…
— Это я читал, — отмахнулся Адамс. — И у меня осталось впечатление недоговоренности.
— Можно вопрос, сэр?
— Да…
— У вас или сначала у полковника Кронина?
Командующий и его начштаба обменялись улыбками.