Страница 5 из 75
Бегут сюда. Ну уж нет. Второй раз ни за что вы меня не возьмете, лучше пулю в башку.
Она выпрыгнула из вертолета, перекатилась, сняла автомат с предохранителя. Не давать им поднять носа, чтобы Рита могла стрелять по колонне.
Очередь из «МАТ» опустошила магазин за секунду. Идиотка, у тебя что, патронный завод здесь? Режим «стрельба одиночными». Шлем высунулся — по шлему! А не высовывайся…
«Когда больше крыть нечем, пилот кроет МАТом», — шутили в войсках.
В бою что-то внезапно и сильно изменилось. Тишина… Оглохла? Контузило?
Нет. Вертолет Рахили исправно шумел, садясь у дороги. Она с ума сошла? Или ее подбили? Почему стихла стрельба?
Тамара со всей скоростью, на которую была способна, подползла к вертолету.
— Что случилось, Рита?
В глазах стрелка и подруги стоял туман усталости.
— Они только что сдались. Наши передали по радио прекратить огонь.
О’Нил расстегнула подбородочный ремень и сбросила шлем. Каштановая коса вырвалась на свободу. Рита встала из кресла, шагнула на землю и обняла Тамару, смеясь и плача.
…Кровь и копоть — вот что такое война вблизи. С высоты птичьего полета все выглядит гораздо безобиднее. А внизу — кровь и копоть.
…Она не обращала внимания на приветственные крики, обращенные к ней. Она вырвалась из леса цепких мужских рук — ее собирались качать, надо же! — она пробиралась среди всей этой толпы, страдающей и ликующей, мимо медбратьев с раскладными носилками и раненых, уложенных рядком на земле, советские вместе с крымцами, мимо выстроенной в затылок колонны пленных и белобрысого унтера, переписывающего их пофамильно в блокнот, мимо горящих БМД, мимо похоронной команды, складывающей трупы в пластиковые мешки, мимо остывающих «Воевод», мимо грузовика Тойота, в который сносили трофейное оружие и боеприпасы, мимо седого полковника Кронина и троих пленных офицеров, мимо, мимо, мимо — пока ее не окликнули по имени.
Унтер Сандыбеков был знаком ей немного лучше, чем другие друзья Артема, и он узнал ее первым. Ей потребовалось некоторое время, чтобы распознать в мрачном, как февральская ночь, мужчине вечного зубоскала Шамиля.
— Тамара Андреевна! Госпожа поручик!
— Шэм…
Он подошел к ней, пряча глаза.
Сердце ахнуло и провалилось.
— Где Артем, Шамиль? Унтер, где твой командир?
— Мэм… — он осекся, сжал губы, хрустнул пальцами…
— Отвечай, отвечай же, Шамиль!
— Мэм… Он… Он попал в плен. Ничего страшного, мэм.
— Где? Когда?
— Сегодня ночью… На Роман-Кош…
— Как… это случилось? — ноги подкосились, Тамара опустилась на траву. Шамиль тоже сел, секунды три молчал, одной рукой потирая то шею, то щеки, а другой расстегивая пуговицы на куртке.
— Под утро… Нас был всего один взвод… Они атаковали со стороны дороги… — он оставил пуговицы и, выдергивая травинку за травинкой, начал рвать их на две части и отбрасывать. — И что-то вроде взвода отправили… к нам в тыл. Вот так и… Дядя Том… Виноват, поручик Томилин… да вы его не знаете… Его убили, а капитана взяли…
Тамара не понимала, в чем дело. Плен, конечно, штука малоприятная, но Шамиль говорит об этом так, как будто Арт убит.
— Дальше…
— Дальше ничего, мэм. Я не знаю, что с ним… стало.
— Этого урода расстреляли, мэм, — впутался в разговор прапорщик из резервистов. — Было бы’го тоже, конечно, разрезать на двацыть штыре куски, та ему и так непогано…
— Ваше благородие! — вскочил Шамиль.
У Тамары тяжело заныли живот и крестец. Такого раньше никогда не было… У нее всегда на удивление легко проходили месячные.
«На двацыть штыре куски…»
— Ваше благородие, шли бы вы отсюда, — Шамиль вежливо теснил прапорщика в сторону. — Здесь место очень опасное. Кто тут стоит и болтает языком, у того развивается такой кариес, не приведи Аллах, что свои зубы он уносит домой в кармане, ваше благородие…
Это вранье, что когда теряешь сознание, перед глазами плавают цветные круги. Это не круги, а что-то вроде фигур в калейдоскопе, и цвета они все одинакового — красно-коричневого.
Рыдание вызвало судорогу, сверху вниз, ледяным острием — от гортани к паху. Тамара осела набок, как-то рассудочно отметила удар головой о камень.
— Мэм! — подхватив ее на руки, Шамиль явно не знал, что делать. Но быстро сориентировался, вдохнул поглубже и рявкнул во всю мощь унтерских легких:
— Медик!!!
Этот крик — за счет мощности — прорвался в ее сознание. Потом Тамара утонула в тишине — надолго.
Капитан Верещагин был очень далек от идеи насмехаться над ГРУ. Его бил озноб. Сидеть становилось больно, лежать — тоже: руку приковали довольно высоко от пола. Артем понимал, что все-таки свалится, но пока что он сидел, обхватив колени рукой и сохраняя остатки тепла между бедрами и грудью.
…Они с Востоковым старательно обходили эту тему: что будет, если он провалит задание и попадется. Верещагин не собирался проваливать задание и попадаться. Тем более он не собирался попадаться, выполнив задание. Но ведь Востоков — профи. Он должен был понимать, что ни один из вариантов развития событий исключить нельзя. Он это понимал и все же не затрагивал этой темы. И тогда Артем сам поднял вопрос…
«Пойте, капитан. Не нужно сопротивляться. Спасайте свою жизнь».
Он знал, почему Востоков обратился к нему, к непрофессионалу. Пойте. Рассказывайте все как на духу. Это не страшно.
Потому что вам никто не поверит.
Вернее, поверят. Но не сразу.
О, господи!
Они все равно это сделают. Наркотики, боль, унижение — изо дня в день. Они это сделают просто для того, чтобы подстраховаться. Он не вымолит пощады и не купит ее.
Ну и черт с ними. Артем лег на левый бок, лицом к стене, и попробовал заснуть. Удалось, как ни странно: сутки без сна, мозг требовал свое.
Он проснулся от боли. Затекла рука, пришлось встать, но чтобы опереться спиной о стену — не могло быть и речи. Артем стоял на коленях, прислонившись к стене лбом, прижавшись грудью к холодной батарее — пока не отошла кисть. Тогда он сел и прислонился к стене боком. Дрожь переходила порой в дергание. Чтобы отвлечься, он вспоминал стихи и солдатские маршировки, то молился шепотом, то матерился. Была мысль вывести сержанта из себя, чтобы тот измолотил его до потери всех чувств. Он орал на выцветшего спецназовца и ругал его самыми черными ругательствами. Сержант сидел на стуле неподвижно и смотрел на Артема своими вкрутую сваренными глазами. Из-за этих глаз хорошее, в общем, лицо казалось страшным.
Любой серьезный спортсмен — эксперт по части боли. Он чувствует ее оттенки, как дегустатор различает сорта вина. Подвергая свое тело экстремальным нагрузкам, он должен уметь терпеть боль, когда это нужно, и вовремя останавливаться, когда боль сообщает: все, дружок, ты взял через край!
Он думал, что у него есть опыт. Ему случалось обмораживаться и разбиваться, была трещина в лодыжке и перелом предплечья, был скверный случай с взорвавшейся газовой горелкой… И всегда выход был только один: встань и иди. Как бы хреново тебе ни было — встань и иди. Боль — та цена, которой ты купишь себе жизнь.
Но весь опыт бесполезен, когда никакой ценой ты себе жизнь не купишь. Бесполезен, когда нельзя встать и некуда идти. Бесполезен, когда знаешь, что дальше будет только хуже, и речь пойдет даже не о сроке сдачи (он уже сдался), и не об условиях (условия ставят они), и не о том, что ему удастся сохранить (ему ничего не удастся сохранить).
Наконец усталость опять взяла свое: он впал в забытье и оставался там до тех пор, пока новая инъекция не вогнала его в химическое бодрствование.
Спецназовский капитан снова желал побеседовать.
«А все-таки, сволочь, не я тебя позвал, а сам ты прискакал».
— Энью, оставь нас вдвоем.
На этот раз капитан не предложил ему перебраться в кресло. Сел туда сам, закурил. Достал из кармана еще одну сигару — дешевую «Тихуану» с мундштуком.
— Будешь?
— Нет.
— Ладно, хватит выебываться.