Страница 44 из 75
— Ракетный залп, товарищ адмирал… — тихо сказал один из диспетчеров.
Через несколько минут Адмирал с каменным лицом выслушал доклад о повреждениях разной степени, полученных шестью кораблями, и отдал приказ ракетным катерам атаковать противника.
Советский Союз, кроме всех прочих тактических приемов, мог применить еще один: задавить супостата массой.
Ничтоже сумняшеся адмирал решил применить и его.
Адмирал ошибся. Он очень быстро понял, где. Крымские самолеты!
Да, он вызвал на помощь истребители. Но на этот раз крымцы применили ту тактику, которую с успехом применяли красные против их флота: ударили «гарпунами» из зоны прикрытия своей ПВО.
Чтобы не утомлять читателя описанием военных действий, скажем: да, Адмиралу удалось рассеять крымский десант, идущий в Керчь. Ему удалось нанести крохотной эскадре Берингера серьезные повреждения. Но это вышло далеко не так просто, как он планировал поначалу.
В пять утра корабли Черноморского флота, вернувшиеся в порты Одессы и Николаева, встали на якорь. Адмирал с приблизительным списком потерь и повреждений поехал в штаб Крымского фронта — докладываться Маршалу.
Он знал, что, несмотря на успех операции, вряд ли его похвалят. Восемнадцать катеров потоплено, двадцать шесть повреждено так, что осталось только снять команду и бросить их болтаться в Чонгаре как дерьмо в проруби, тяжело подбиты пять эсминцев, у «Головко» в борту дыра. Впрочем, грустно и немного злорадно усмехнулся Адмирал, Маршал сам же кричал, что мы за ценой не постоим…
Едва Адмирал вошел в штаб и открыл рот, чтобы поприветствовать командира, как раздался сигнал «Воздух!». По Одесскому и Николаевскому военным портам ударили «гарпунами» крымские истребители. В Одессе начался пожар, в Николаеве стремительно тонул многострадальный «Дзержинский», его всеми силами старались, пока он еще на плаву, отбуксировать в сторону от основного фарватера, который он запросто мог перекрыть. По береговым батареям и позициям установок «Редут» отработали белогвардейские вертолеты. Всем было чем заняться, всем было не до эскадры крымских кораблей, выходящих на рейд Одессы. Группа транспортных вертолетов прошла прямо над штабом ОдВО, оглушительное лопотание винтов забило генералам и Маршалу уши, так что перестрелки они не слышали — совершенно бесшумно на их глазах слетела с петель дверь, и один из офицеров охраны влетел в кабинет спиной вперед, вброшенный очередью из «МАТ», а следом за ним впрыгнул его убийца — крепкий парняга в форме качинского спецотряда.
— Белый флаг, сэр… — доложил Гусаров.
— Ага, — Верещагин опустил бинокль: в конце улицы действительно размахивали белым флагом. — Ну что, пойти побеседовать?
— Может быть, лучше я? — ровным голосом спросил полковник Александров.
— Нет, сэр, лучше я. — Арт снял свой пилотский шлем со встроенным микрофоном и передал его качинцу. — Командуйте, если… я споткнусь и подверну ногу. Гусаров, прогуляетесь со мной? И еще кто-нибудь.
— Я, — сказал невысокий светловолосый поручик. Верещагин прочитал на нагрудном клапане: «Бурцев».
— Отлично. — Верещагин достал из кармана носовой платок, беззастенчиво выломал встроенную антенну японского приемника и направился к дверям, сделав двоим знак рукой: за мной.
Они вышли на широкое крыльцо. Гусаров поднял антенну и в ответ советскому парламентеру помахал белым флагом. Крыльцо с советских позиций прекрасно простреливалось — значит, просматривалось тоже хорошо.
Артем уловил белое мелькание — советский офицер тоже махал в ответ: увидел и понял.
— Идемте, — они начали спускаться по лестнице.
Под ногами хрустели кирпичная крошка и осколки. Боковым зрением Верещагин видел за оскалом выбитых окон редкие белые пятна лиц. Обычные, ни в чем не виноватые люди, которых спозаранку разбудили сирены, гул вертолетных винтов и пальба. Сейчас они лежат на полу в своих квартирах, втискиваясь в ковры, паркет и линолеум, прижимая к себе дрожащих детей, напуганных настолько, что они даже плакать не могут…
…Точно так же, как это делали чуть больше недели назад обыкновенные, ни в чем не виноватые крымцы…
Один раз они услышали то ли стоны, то ли долгие громкие рыдания. Другой раз — надрывный плач младенца. Белых лиц в окнах становилось все больше.
— Да не высовывайтесь же, дураки… — не выдержал, прошептал Гусаров.
— А не шарахнет ли по нам кто-то из винтовки с этих верхних этажей, — спокойно сказал Бурцев, в открытую оглядываясь. Лиц поубавилось.
— Вряд ли, — Верещагин надеялся, что его голос звучит так же спокойно и даже беспечно. — В СССР нет свободной продажи оружия.
— Ну охотничье-то водится. Заряд дроби между лопаток — это самое последнее, чего мне сейчас хочется. На вас, господин полковник, хоть бронежилет надет… Лучше бы вы и шлема не снимали.
— От ружейной пули меня и бронежилет не спасет.
Они уже видели тех, кто подходил с другой стороны: двоих майоров и капитана. Если брать среднее арифметическое, то советская делегация представительнее, — пришло в голову Верещагину.
— Стоп, — тихо скомандовал он. Остановились.
— Доброе утро, господа, — сказал Артем.
Глаза советского майора, что шел первым, были точной иллюстрацией к реплике ослика Иа-Иа: для кого доброе, а для кого и не очень.
— Майор Аверьянов, — представился он.
— Полковник Верещагин. — Артем не без удовольствия заметил, что брови майора дернулись сначала вверх, а потом вниз:
— По поручению моего командира подполковника Сидикова я предлагаю вам сдачу.
— Сдачи не надо.
Бурцев и Гусаров гоготнули.
— Я сюда пришел не шутки шутить! — Аверьянов говорил таким холодным тоном, что на усах у него должна была оседать изморозь. — Полковник Верещагин, вы окружены. Так что не валяйте дурака, сдавайтесь.
— Я понял, — Арт щелкнул пальцами, как голливудский mad scientist в момент судьбоносного открытия. — Чтобы твое предложение о сдаче приняли, нужно выглядеть представительно. Когда его делаешь с раскроенной рожей и со связанными руками, тебя не принимают всерьез. Товарищ майор, я сейчас выгляжу достаточно представительно? Вас не смущает, что у меня все еще не сошел фингал под глазом?
Расшифровав возмущенную паузу Аверьянова по принципу «Молчание — знак согласия», Верещагин продолжил:
— Так вот, у меня ответное предложение: вы сложите оружие, оставите здесь всю бронетехнику — и можете убираться, куда глаза глядят. Мы вас трогать не будем.
— Вы на что рассчитываете? — не выдержал второй майор.
— На святого Георгия-Победоносца.
Теперь засмеялись советские парламентеры.
— «Победоносец» с тяжелыми повреждениями ушел в Альма-Тархан, — объяснил причину веселья Аверьянов. — Так что можете на него не рассчитывать.
— Надо же… — Верещагин изобразил озадаченный вид. — Вот это мы попали… И что же теперь делать?
— Сдаваться. Взлететь мы вашим вертолетам не дадим. Ваши корабли или уже потопили, или сейчас потопят. Деваться вам некуда.
— Так-таки и некуда? Знаете, господа, мы все трое побывали в советском плену, и нам не понравилось. Мне так в особенности. Пожалуй, я отклоню ваше великодушное предложение. Да, чуть не забыл. У меня в руках тридцать один офицер из высшего командования Крымского фронта. В том числе — Маршал Советского Союза, Министр обороны. Я уверен, что любой из этих людей готов пожертвовать своей жизнью ради нашей гибели. Так что мы все-таки рискнем взлететь, а вы вольны нас атаковать. Моя мысль понятна?
— Использование заложников запрещено Женевской конвенцией, — прокашлял второй майор.
— Да ну? — удивился Верещагин. — А мы в Крыму решили было, что Конвенцию к чертям отменили и уже все можно… Насиловать женщин, расстреливать пленных, грабить… Не волнуйтесь, товарищ майор, мы не собираемся использовать заложников. Мы просто эвакуируемся вместе с пленными. И если кто-то из них погибнет во время эвакуации… Что ж, судьба… Подполковник Сидиков утешится тем, что на каждого погибшего советского генерала приходится десять крымских десантников. Маршал пойдет за двадцать. Равноценный размен? Правда, я не знаю, как это будет выглядеть в глазах Политбюро. Тут уж вам решать — это ваши похороны, как говорят англичане.