Страница 13 из 75
— Нет. Я просто и без того здорово пьян.
— Будет больно.
— Преимущество пьянства в том, что не чувствуешь боли. А если и чувствуешь, то тебе плевать.
— Не волнуйся, плевать не будет, — успокоила его майорша. — Работы здесь часа на два. Так что давай, пей.
Он глотнул, ощутил странный привкус.
— Не общий наркоз. Зачем-то вам нужно, чтобы я был в сознании. Не нравится мне это.
Сема подал матери ножницы, она разрезала бинты.
— Сынок, мне тоже много чего не нравится. Например, не нравится, что мой сын мог и тебя не выручить, и сам пропасть. Не нравится, что у тебя шкура и мясо кое-где рассечены до ребер… Не нравится, что тебе могли черт знает какую заразу занести… Как твое имя?
— Арт… Артем. А ваше?
— Фаина Абрамовна. Ты еще не допил?
— Лэхаим!
— Ду бист аид?
— Еще хуже: цыган. На одну четверть.
— Очень интересно. — Фаина Абрамовна надела медицинский халат, распечатала перчатки, зарядила медицинский степлер. — Ложись на спину, руки за голову, пальцы в «замок». Начнешь хватать меня за руки — скажу Семену, чтоб тебя держал.
Артем решил не хватать ее за руки. Очень не хотелось ему, чтоб его держали.
Все было намного лучше, чем он думал. Как ни странно, труднее всего было не дергаться от щекотки, когда по коже пробегала ледяная струйка этил гидрохлорида. Процесс накладывания шва после нее ощущался как процесс проклепывания прямо на теле кожаной куртки.
— Почему ты меня спас, Семен? Зачем я тебе нужен?
— Для связи с вашим командованием, — беспечно сказал Сема. — Как живое доказательство нашей доброй воли.
— Хотите просунуть через меня какую-то информацию?
— Зачэм просунуть, вах? — сказал Семен. — Пэрэдать!
— Передать можно и по радио.
— Тогда скажем так: у меня были на то личные причины. За что мне и вставили сейчас. Доволен?
Холодное бесчувствие переходило в покалывание, а потом — в жжение. Арт понял, что коньяк с опиумом совсем не помешал. Только благодаря ему удавалось лежать неподвижно и поддерживать разговор.
— Как… идут дела военные?
— Саки и Евпатория — ваши. Феодосия — тоже, Бахчисарай… В Севастополе и Керчи идет жестокая рубиловка, здесь тоже, но не такая страшная. Когда я уходил за тобой, ваши были уже в Сарабузе.
— Где этот… гражданин капитан?
— Беседует с Исааком, — улыбнулась Фаина Абрамовна. — Как чувствуешь себя?
— Радуюсь.
— Чему?
— Прогрессу. Если бы не медицинский степлер, сколько бы вы возились?
— Долго. За что тебя так?
— Не сошлись во мнениях… Они считали, что я должен им что-то сказать… Я думал по-другому.
— Чем это было сделано?
— Антиспе… антистеп-ле-ром…
— Ох, ни хрена ж себе фантазия… — с каким-то мрачным весельем сказал Семен. — Что ж ты такого им не сказал?
Арт помедлил с ответом. Потом улыбнулся:
— Одного английского моряка после крушения выбросило на остров к людоедам. Они поймали его, объяснили ситуацию: загадывай последнее желание, мы его исполним, а потом тебя зажарим, съедим, а из твоей кожи сделаем тамтам. Он думал-думал и попросил ржавый гвоздь…
— Знаю, — оскалился Семен. — Хрен вам, а не там-там. Только у нас это рассказывают про Василия Ивановича Чапаева.
— Меня больше другое интересует, — заметила Фаина Абрамовна. — Откуда такие вот берутся?
— Мам, когда я служил, — в голосе Семена прорезалась какая-то нехорошая вкрадчивость, — мой сержант развлекался тем, что мочился солдату в пилотку, а потом надевал ему на голову. В батальоне также было двое вконец забитых ребят, по отношению к которым сержанты практиковали оральный секс.
— Замолчи, — сказала мэм-майор. — Ты врешь. Почему ты мне раньше этого не говорил?
— Потому что не хотел жаловаться. Я пошел в армию, чтобы тебе и отцу доказать: я не маменькин сынок, я мужчина… Обойдусь и без вашей протекции, не хуже других… Доказал… — он сжал кулак и посмотрел на костяшки пальцев. — Мама, тебе часто солдаты с синяками говорили, что поскользнулись и упали?
— Случалось…
— И что ты? Верила? Ты же врач, тебе же сразу все должно быть понятно.
Фаина Абрамовна сказала что-то на иврите.
— Нет, ма, говори по-русски. Вы же с отцом были советскими офицерами… Вы же на фиг никуда не хотели, ни в какой Израиль! Куда там, предательство Родины… Так вас из этой армии выдавили, как косточку из вишни! Мы же с Мишкой вас насилу уговорили, если бы он не сказал — еду, и баста! — вы бы так и не сдвинулись. Ну так что ты мне скажешь? Что ты делала, когда к тебе приходил солдатик с вот такими фонарями?
— Ставила свинцовую примочку. А что я должна была делать, скажи на милость? Ведь никто не жаловался! Почему же вы не называли имен? Боялись? Значит, сами виноваты!
— Четыре засранца держали в страхе всю роту, — процедил сквозь зубы Семен, — пока не появился зяма, который отловил их по одному и каждому показал, где зимуют раки. И никто ж за зяму не вступился, когда его мутузили вчетвером. И офицерам было плевать, хотя они отлично все знали. И товарищ майор говорил: «Что ж ты, Файнштейн, такой конфликтный?»
— Семен, — вмешался Артем. — Кого тут зашивают, тебя или меня? Что ты врачу под руку говоришь?
— Понял, не дурак. Был бы дурак — не понял… Ухожу. Держать тебя не надо, ты и сам отлично держишься. Молоток. Вырастешь — кувалдой будешь… — Семен взялся за дверную ручку, подмигнул и вышел. Фаина Абрамовна длинно выдохнула.
— Дети — это наказание Господне, — сказал Арт. — Так моя мать говорила.
— На твой счет она была права. Не дай Бог матери такое пережить… Переворачивайся на живот.
Наложив все швы, Фаина Абрамовна вправила ему нос. Несмотря на действие опиумного бренди, пришлось признать, что лейтенант Палишко мог бы кое-чему поучиться у рав-серен Файнштейн.
— Не кричи, — сказала она, хотя он не кричал. — Если не сделать это сейчас, то так и срастется — а потом придется снова ломать нос.
Опять пошла кровь.
— Замечательно, — похвалила себя Фаина Абрамовна, выдавая ему пачку салфеток. — Останется небольшая горбинка. Сейчас Сема принесет тебе одежду. Потом выпьешь горячего чаю… Есть хочешь?
Он качнул головой. Хотелось только одного: лечь, заснуть и не просыпаться.
— Ну, так я и думала. Тошнит иногда, подкатывает, да?
Он кивнул.
— Сотрясение мозга. Но ты поешь, пусть даже вырвет… С тобой хочет поговорить полковник.
— А если я не хочу говорить с полковником?
— Сынок, об этом тебя никто не спрашивает.
Полковник Исаак Гальперин был молод, не старше сорока. Если внешность лейтенанта Файнштейна и сержанта Ашкенази была не явно семитской (во всяком случае, ни Верещагин, ни Резун в них с первого взгляда евреев не распознали), то Гальперин выглядел как раз так, что любой встречный волчесотенец сточил бы себе зубы до десен, скрипя ими от злости. Потому что устроить маленький погром на примере этого отдельно взятого еврея волчесотенцу было бы слабо. Полковник, будучи мужчиной небольшого роста, имел довольно широкие плечи и, несмотря на обманчивую полноту, двигался с характерной боксерской грацией. На крепкой шее сидела голова, покрытая короткими и курчавыми рыжими волосами (вид сзади) и оснащенная длинным носом в россыпи веснушек (вид спереди). Одет полковник был неформально: в летние брюки и тишэтку, распираемую могучим торсом.
— Вы в порядке? — спросил Гальперин после обмена ничего не значащими приветственными фразами.
— Нет. Это что-то меняет?
— Ни черта. Я хотел обсудить с вами проблему вашего пленника. Понимаете, какая фигня получается… В целом рейд по вашему спасению был исключительно личной инициативой Файнштейна. Я сначала не соглашался, но… короче, он меня убедил. Захват спецназовца в плен никак не планировался… И если он сбежит или распустит язык, всему белому свету станет известно, что Израиль помогает Крыму. Я так понял из ваших слов, что он вам нужен. Вы мне пообещаете, что он будет надежно изолирован?