Что рассказал мне Казанова

– Все в порядке, – пролепетала она.

Янис забрал пиджак и встал на краю выступа: его руки касались стены пещеры, создавая своего рода защитный экран, отделяющий Люси от открытого пространства.

– Успокойся, Люси, – позвал он ее. – Пошли.

Дрожа от страха и унижения, она медленно продвигалась вперед, пряча голову в его руках и стараясь не смотреть вниз.

– Вот так, Люси, не спеши! – крикнула Ли.

– С тобой все в порядке, – сказал Янис. Он погладил ее по спине фонарем и жестом попросил расступиться группу женщин, собравшихся внизу пещеры. Дыхание девушки практически восстановилось, и Люси принялась спускаться вниз по тропе на четвереньках. Подруги матери захлопали, когда она наконец достигла дна пещеры.

– Молодец, Люси, – подбодрила ее Кристин.

Перед ней раскинулось большое овальное пространство, примерно пятидесяти футов в ширину, с высоким потолком. Пучок изящных светильников тыквенного цвета был размещен рядом с огромным сталагмитом, напоминающим сосульку. Женщины сидели вокруг этого естественного образования, и выражения их серьезных лиц навели Люси на мысль, что это, по их представлениям, и есть воплощение Великой Минойской Земной Матери.

– Сегодня мы собрались, чтобы почтить память Китти Адамс, – начала Кристин. – В церемонии будет несколько моментов, когда фонари выключат. Если кто-то вдруг испугается, пусть не стесняется и попросит, чтобы свет включили снова.

– Будь благословенна, – пробормотал кто-то, и несколько голосов ответили:

– Будь благословенна.

– Ли, пожалуй, пора начать церемонию? – спросила Кристин.

Фонарь осветил лицо почитателей матери Люси, стоящих напротив. Ли выглядела странной и чужой – красивая загадочная фигура, лицо которой, казалось, было высечено из известняка пещеры.

– Я приношу воду Великой Земной Матери Крита в память о своей любви. Окажись я более щедрой, Китти бы до сих пор была с нами, – голос Ли был необычным, почти что плачущим. Люси услышала звук воды, льющейся на землю. Иконы алтаря, обрамленные камнями, влажно светились. – Без воды человеческая раса умерла бы. Я без Китти, как без воды.

Люси была поражена болью в голосе Ли. Было видно, как ей трудно без Китти. Девушка услышала, как Ли шумно высморкалась. Она посмотрела на других женщин, но тут ее лицо исчезло в темных вспышках света.

– Будь благословенна, – возвестил хор голосов.

Люси подумала о службах в англиканской церкви, на которые тетя Беатрис водила ее в детстве. Ей вспомнились прихожане, которые неожиданно вставали и дружно садились под неоднократно повторяющиеся рефрены, так же как и почитатели ее матери сегодня. На секунду Люси вдруг стало хорошо.

– Джулиан? Может быть, теперь мы послушаем тебя? – возвестила Кристин.

– Я оставляю здесь баночку критского меда, так как наша дружба с Китти была сладкой, – голос Джулиана был усталым. – Я, конечно, не минойская сестра, однако парень, вроде меня, ясно видит все преимущества работы Китти… – Слова повисли в воздухе и Люси поняла, что он был глубоко тронут происходящим. Спустя некоторое время Джулиан продолжил: – И я хочу закончить словами американского поэта Уолта Уитмена: «Я завещаю себя земле, чтоб вновь взрасти из травы, что люблю я».

– Спасибо, Джулиан, – сказала Кристин.

В неверном, колеблющемся свете свечей Люси увидела, как он поднялся и положил баночку рядом с неуклюжей неолитической богиней, стоящей на алтаре. Когда Джулиан вернулся на место, Кристин поднялась и вылила вино на маленькие фигурки.

– Сперва вода, затем вино богине Вритомартис и Скотеино, что живет в этой пещере. А сейчас, в память о Китти, я собираюсь вспомнить имена своих предков по женской линии. И хочу, чтобы вы сделали то же самое. Начните с ваших матерей и бабушек, а затем идите в глубь родословной настолько, насколько можете.

– Я – Кристин, дочь Джейн, внучка Марты, – затянула она.

Сквозь пелену печали Люси слышала голоса, говорящие на греческом и английском, и женские имена, казалось, парили во влажном воздухе пещеры.

– Я – Люси… – прошептала она, – дочь Китти, внучка Паулины.

Голоса вокруг нее истаивали в каменных стенах пещеры дрожащим эхом.

Когда последний голос затих, Кристин спросила:

– Люси, ты хочешь сказать что-нибудь о своей матери?

Девушка закашлялась. Ее тело сотрясалось в спазмах. Во мраке кто-то положил ей руку на плечо, и она услышала, как чей-то голос прошептал:

– Люси, выпей это.

И ей сунули в руки что-то теплое и резиновое.

– Ты хочешь что-нибудь сказать? – тихо повторила Ли.

– Да. – Люси отпила глоток воды из бутылки и вытащила лист бумаги, на котором записала слова Джакомо Казановы. Смяла его в кулаке. Все равно в тусклом свете ничего не было видно.

– Я… я постараюсь припомнить цитату из дневника, принадлежавшего моей прапрапратетке. Ну, на самом деле я не знаю точно, сколько поколений нас разделяет. – Послышался вежливый смех. Люси подождала секунду, затем продолжила: – «Почему мы зовем наших матерей в минуту смерти? – мягко произнесла она. – Потому что мы все еще нуждаемся в них, но, лишь когда путешествие по жизни подходит к концу, мы понимаем эту истину».

Наступила тишина. Острая и всеобъемлющая. А затем Кристин прошептала:

– Свет и тьма.

– Свет и тьма, – раздался дружный шепот. Кто-то зажег свечу и медленно, один за другим, снова зажглись фонари; их лучи сияли подобно янтарным палочкам в неподвижном воздухе пещеры.

Буквально вывалившись наконец наружу, опираясь на плечо Ли Пронски, Люси с трепетом замерла, глядя на вздымающиеся склоны зеленых холмов вокруг маленькой церкви Святой Параскевы. Полуденное солнце все еще изливало на землю свой медвяный свет, озаряя эгейский пейзаж, в котором не было совершенно ничего общего со странным забытым минойским храмом внизу. «Боже мой, – подумала девушка, – до чего же прекрасна земля».

– Правда, здорово вернуться вновь на белый свет? – со смехом поинтересовалась Ли.

– Спасибо, что помогла мне. Я, честно говоря, запаниковала. Прости пожалуйста.

– Нет, это ты меня прости. Для тебя все оказалось слишком сложно. Мне следовало понять это заранее. Так что давай отдохнем. Мне нужно тебе кое-что сказать.

Люси позволила Ли отвести ее к маленькой православной церкви, где они сели на скамейку возле двери.

– Это действительно слова из дневника твоей родственницы? – спросила Ли, когда они сели.

– Нет, это из письма Казановы.

– Правда? Ну что ж, они прозвучали очень к месту. А теперь, Люси, ответь мне на один вопрос.

– Да?

– Ты все еще хочешь поехать в Зарос?

Люси кивнула.

– Тогда ты должна это сделать. Я собираюсь поговорить с Кристин, попросить, чтобы они с Янисом отвезли тебя туда.

– А ты не поедешь?

– Нет. Габи и я… в общем, мы поссорились. Расскажу в другой раз.

– Спасибо тебе. Я бы очень хотела увидеть место, где погибла моя мать.

– Ладно, договорились. Хорошо. – Ли встала, серьезная и властная; Люси поднялась следом за ней, ее лицо светилось от облегчения. На противоположной стороне дороги длинная колонна женщин организованно усаживалась в автобус.

Был ранний вечер, и Люси наблюдала, как мимо нее проносились тени стремительных мотоциклов. Кристин поговорила с Янисом, и тот попросил своего друга. Ахиллеса Триадафилакиса отвезти ее в Зарос. И теперь девушка, хоть она и поклялась никогда в жизни этого не делать, ехала на мотоцикле без шлема. Он ритмично и равномерно вздрагивал, а вокруг, по обеим сторонам дороги, мелькали картины сельской жизни XIX века: одинокие фермы без электричества и красивые освещенные деревни, где мужчины отдыхали в кафе, а женщины и девочки сидели на крылечках, луща горох.

К тому времени, когда мотоцикл Ахиллеса взобрался на холм Зароса, солнце уже село. Разыскать Габи было легко, тут все ее знали. Ее дом находился в нескольких милях от старого монастыря, наверху одного из горных перевалов.