Третий фронт.Трилогия.

После долгого пути, гремящих моторов и нервотрепки в ушах стоял гул, и я, наслаждаясь тишиной, на грани между сном и явью запоздало подумал: «А могло быть и хуже».

Карбышев

Вызов к Сталину состоялся вечером следующего дня.

По дороге я анализировал поведение старшего майора НКВД Чижова. Сейчас, спустя почти сутки, стало очевидно, что какихлибо конкретных указаний на мой счет он не получал. Скорее всего, ему приказали проверить мою реакцию, возможно, слегка вывести из равновесия, без какихлибо уточнений. Только этим можно объяснить столь быстрое разрешение от моего пребывания на Лубянке. Видимо, майор решил, что задание выполнено неукоснительно точно. Да, майор, не самую чистую ты выполняешь работу, а глаза у тебя были, как у побитой собаки, или мне так только показалось? Может, причина в усталости? Впрочем, никто тебя майор насильно на эту работу не тянул, в этом деле, брат, каждый сам выбирает свой путь.

А почему не предположить, что инициатором этого странного происшествия стал сам товарищ Сталин? Что может говорить против этого? Да ничего, собственно, кроме, может быть, положения Верховного. Ну а что говорит за то, что инициатором был именно он? А вот тутто как раз – теплее. Майору явно запретили каклибо воздействовать на меня, не исключено, что даже словесно воздействовать. И ведь только в этом случае мой демарш мог удовлетворить товарища старшего майора.

Если бы инициатором проверки являлся некий руководитель отдела, то указания, а равно и линия поведения следователя оказались бы много жестче, знаем мы ретивость таких начальничков. А если инициатор – товарищ Берия? И в этом случае, вернее всего, реакция стала бы намного жестче. Вряд ли железный нарком смог удержаться от некоторого «обычного» для «Госужаса» уровня давления, да и нетипично для опричника высшего ранга вмешиваться не в свое дело. В таких делах он и подумать не посмеет, не согласовав любой шаг с Хозяином.

А не наводит ли вас, товарищ Карбышев, на грустные размышления тот факт, что многие руководящие посты в Советской России занимают граждане с нерусскими фамилиями?

Особенно теперь, после ознакомления с национальными чертами грузинского характера. Да, да, теми самыми чертами, что в мире наших гостей проявили себя с очень неприятной, даже страшненькой стороны?

А вы не думаете, что, носи высшее должностное лицо государства русскую фамилию, наше государство стало бы милосерднее?

С другой стороны, а вы, товарищ Карбышев, кто вы по национальности? Но при этом вы не согласны со многими действиями Сталина. Так при чем тогда национальность?

Мда. Опять задачка из разряда не имеющих однозначного решения.

Когда за мной затворилась дверь кабинета Сталина, я доложил: – Товарищ Верховный Главнокомандующий, генераллейтенант Карбышев по вашему приказанию прибыл.

Сталин секунд десять разглядывал меня, после чего, указав трубкой на стул, сказал: – Присаживайтесь, товарищ Карбышев. Мне доложили, что вы не вполне правильно себя вели в отношении, – Сталин на мгновение замялся, – наших товарищей из будущего.

Мне показалось, что товарищами называть гостей из будущего ему не хотелось. Да, умеет задавать вопросы Иосиф Виссарионович.

– Товарищ Сталин, в своих действиях я исходил из условия проявления Феномена, не относящегося к нашему миру.

– Ви называете это фэномен? А окажись они в лапах фашистов, что могло произойти, ви представляете? Или интересы страны вас не беспокоили, товарищ генераллейтенант?

Что в этом? Игра или взвинченность до крайности уставшего человека? Скорее всего, и то и другое, оттого и прорезавшийся грузинский акцент.

– Товарищ Верховный Главнокомандующий, вас интересует то, чем я руководствовался, или нечто иное? – выговорив это, я внутренне похолодел. А собственно, о чем еще можно и следует говорить?

– А вы не на философском диспуте, товарищ Карбышев, и вас не на дискуссию вызвали. Нам надо выслушать ответ по существу заданного вопроса.

По тому, как это было сказано, я понял, что Сталин сумел преодолеть свой эмоциональный взрыв.

– Товарищ Сталин, столкнувшись с появлением данного явления и убедившись в его полной реальности, я оказался перед фактом невероятной везучести наших гостей из будущего, так я их называю. Эта везучесть проявилась во множестве фактов. Прежде всего, наши гости из будущего натолкнулись на разрозненные группы красноармейцев, оказавшиеся в фашистском тылу. Тут я отмечаю первую ненормальность: никто из красноармейцев не воспринял их как противников, ни даже как просто нечто опасное. Подчеркну – никто из примерно двухсот красноармейцев и младших командиров не насторожился.

– А может, так сложились обстоятельства, товарищ Карбышев, что попались люди недалекие, не наблюдательные? – перебил меня Сталин.

– Я проверял это, товарищ Сталин, практически все опрошенные бойцы отмечали необычность наших гостей. Некоторые из опрошенных строили предположения об их эмигрантском происхождении, но это никого не насторожило. Это первое, что бросается в глаза. В то же самое время их внешний вид, лексика и формы речи, наконец, мимика и выражения лиц – все указывает на русских и, одновременно, инородцев.

– А можно подробнее, товарищ Карбышев, на какие детали вы обратили внимание? – задал уточняющий вопрос Верховный.

– Я очень хорошо помню свое первое впечатление: передо мной русские, но не наши. Первоначальную мысль об эмигрантах я практически сразу отмел, мы говорим иначе.

– Товарищ Карбышев, а вы разве эмигрант или вам приходится вести беседы с эмигрантами? – В глазах Иосифа Виссарионовича мелькнуло чтото хищное.

– Извините, товарищ Сталин, оговорился. Я имел в виду, что их речь – безусловно, русская, но совершенно иная, не похожая на речь моих бывших сослуживцев, с кем я не встречался более двадцати лет. Они иначе ставят ударения, а многие слова произносят в соответствии с написанием. Например, они не произносят «кофэ» или «музэй», но «кофе» и «музей». И примеров таких – множество. Их присказки повергают в недоумение, а порой поражают своей нелепостью. Например, «забей» применяется в значении «не обращай внимания». Я был свидетелем, когда один из наших гостей, отчитывая красноармейца, высказался: «Конь педальный, чтоб ты срать ходил колючей проволокой». Все это произносится так, как если это обиходная речь.

После этой части моего рассказа Сталин откинулся на спинку и, слегка улыбнувшись, спросил: – Ну, карашо, а вторая необычность?

– Вторая необычность – это отсутствие ожидаемой реакции противника. В начальный период, еще до моего появления в отряде, многое можно было объяснить головокружением противника от успехов и нестандартными поступками наших гостей. Например, после уничтожения Гудериана они, вопреки обычной логике окруженных, совершают моторизованный бросок в сто пятьдесят километров к Брестской крепости. В этот период их действия отличаются исключительной дерзостью. Сводной колонной, составленной из отбитой у противника бронетехники и наших танков, совершают несколько успешных операций. Уничтожают два крупнейших штурмовых орудия гитлеровцев, без которых осада Брестской крепости значительно затянулась. В итоге – после освобождения временного концлагеря с нашими пленными – в сводном отряде насчитывается почти тысяча бойцов, но нам без единого столкновения удается трехдневный переход из района дислокации. На мой взгляд, должной реакции противника не последовало, а иного предположить трудно. Дальнейшие операции отряда проводились, хотя и с соблюдением всей возможной предосторожности, но достаточно активно. Весь мой опыт подсказывает – мы не должны были уйти изпод Бреста без потерь, тем более уйти незамеченными. Позже нас если не уничтожили бы, то блокировали в районе базирования отряда, без вариантов. Но о нас словно забыли.

– А если вы ошибаетесь, товарищ Карбышев?

– Если я ошибаюсь, товарищ Сталин, то чем объяснить единственного раненого среди наших гостей из будущего и поразительное бездействие противника?