Дни и ночи

Сабуров был доволен - и тем, что Жук жив, и тем, что он взял в плен немцев, но ноги его вдруг подкосились от усталости,, и, сев на первый подвернувшийся стул, он почти равнодушно сказал, вытирая пот со лба:

- Да, значит, в котел...

- В котел,- с удовольствием в третий раз повторил Жук;- Что прикажете делать с ними, а?

- Вы в полк пойдете к себе? - спросил Сабуров.

-Да.

- Возьмите автоматчиков и сведите их туда, а потом дальше передадите.

- Есть свести к себе,- с радостью сказал Жук,- а автоматчиков не надо, у меня и так не убегут.

Услышав это, Сабуров почувствовал уверенность в том, что немцы действительно от него не убегут, и в то же время некоторую неуверенность дойдут ли они с ним до штаба.

- Вы их доведете? - спросил он.

- А то как же, доведу...- ответил Жук тем ненатуральным тоном, при помощи которого люди, вообще не умеющие лгать, хотят изобразить в трудных случаях особую правдивость,- Вы теперь тут все хозяйство более или менее уже знаете?

- Более или менее,- ответил Сабуров.

- Ну, я к себе,- сказал Жук,- Прощаться не буду, я еще к вам в гости приду.

- Приходите,- улыбнулся Сабуров,- Я себе пока тут квартиру подыщу.

Жук уже повернулся, но, уходя, добавил:

- Только в нижнем этаже советую, в бельэтаже продует. Как увидят немцы, что в бельэтаже расположились, так все окна вместе со стенкой выбьют, уж это точно.

Сабуров в самом деле выбрал себе для временного командного пункта одну из полуподвальных, впрочем довольно светлых и больших, комнат. Когда он присел и, нахмурив лоб, пытался сообразить, что ему предпринять дальше, ввалился Конюков, волоча за собой пленного - рыжего немолодого немца, примерно его лет и комплекции.

- Словил, товарищ капитан. Словил и вам представляю...

У Конюкова был победоносный вид. Хотя он так же, как и Жук, скрутил пленному немцу руки за спиной, но теперь добродушно похлопал его по плечу. Немец был его добычей, и Конюков относился к нему по-хозяйски, как к своему добру. Сабуров, заметив по лычкам, что это фельдфебель, задал ему на ломаном немецком языке несколько вопросов. Немец ответил хриплым, придушенным голосом.

- Что говорит, а? Что говорит? - два или три раза, перебивая немца, спрашивал Конюков.

- Все, что нужно, говорит,- сказал Сабуров.

- Хрипит... Ишь ты, голос потерял,- удовлетворенно заметил Конюков, сам запыхавшийся от борьбы с немцем,- Это я его маленько придушил. А кто же он теперь по ихним званиям будет?

- Ты до кого в старой армии дослужился?

- До фельдфебеля,- ответил Конюков.

- Вот и он фельдфебель,- сказал Сабуров.

- Значит, так на так,- разочарованно протянул Конюков.

На завоеванной территории постепенно все образовывалось. Пленных набралось одиннадцать человек, и их свели в одну полуподвальную каморку. От Гордиенко из соседнего дома уже протянули телефон. Масленников, как сообщили связные, с остальной частью батальона скоро должен был прийти сюда.

В окнах полуподвала, заваливая их камнями, домашними вещами, чем попало, располагались пулеметчики и автоматчики. За каменной стеной, там, где указал Сабуров, поспешно рыли себе окопы минометчики. О том, чтобы раньше следующей ночи подтащить сюда кухни, нечего было и думать. Сабуров приказал людям расходовать неприкосновенный запас. Наблюдатель, забравшись высоко на чердак, под обгоревшую крышу, сообщил о продвижении немцев по ближайшим улицам.

Гордиенко сказал по телефону, что у него все в порядке, взял четырех пленных и укрепляется, ожидая дальнейших приказаний. Сабуров ответил, что

единственное приказание - укрепляться как можно скорей.

Когда наконец протянули провод от Парфенова, Сабуров взял трубку.

- Лейтенант Григорьев слушает,- послышался молодой тонкий голос.

- А где Парфенов?

- Он не может подойти.

- Почему не может?

- Он ранен.

Сабуров положил трубку. Как раз в эту минуту к нему явился запыхавшийся и счастливый Масленников.

- Вот сюда попали, когда шел,- объявил он торжественно, показывая краешек галифе с дыркой от пули. Сабуров усмехнулся:

- Если это вас так радует - боюсь, что-вы тут часто будете ходить веселым. Привели людей?

- Привел.

- Без потерь, надеюсь?

- Трое раненых.

- Ну, это ничего... А у меня только убитых двадцать один,- шепнул он на ухо Масленникову,- Побудьте тут, я сейчас вернусь.

Взяв с собой Петю, Сабуров прошел по нижнему коридору до правого конца здания, вылез через пролом и, прячась между редкими чахлыми деревьями, перебежал к соседнему дому.

Немцы не сразу заметили его, и над его головой просвистело лишь несколько одиноких пуль.

Он застал Парфенова в той же комнате, где у телефона сидел лейтенант Григорьев. Парфенов лежал на полу. Под голову у него были подложены две полевые сумки - своя и чужая. Он истекал кровью. Большой осколок мины разорвал ему живот, и когда вошел Сабуров, Парфенов только понимающе и грустно посмотрел на него и ничего не сказал.

Сабурову было жалко Парфенова, как всегда особенно жалко бывает людей, погибающих в первой схватке. Этот маленький, худенький человек, прибывший в батальон во время переформирования и до смешного не умевший приказывать и повелевать, сейчас так мужественно и спокойно вел себя, так просто, не жалуясь, не говоря ни слова, умирал, что Сабурову невольно захотелось оказаться поближе к нему и сказать что-то самое хорошее. Сабуров сел на корточки и, поправив на лбу Парфенова слипшиеся мокрые волосы, спросил:

- Ну что, как, а, Парфеныч?

Парфенов, видимо, боялся заговорить, потому что тогда ему пришлось бы разжать зубы, а если бы ему пришлось разжать зубы, он закричал бы от боли. Он не ответил, только открыл и снова закрыл глаза, будто сказал: "Ничего..."

Сабуров, видя, как он умирает, не то что подумал, а с полной ясностью представил себе, как этот маленький человек только что, не крича, не говоря ни слова, бежал, наверное, впереди всех. Не наверное, а непременно бежал на немцев, не сгибаясь, первым.

- Ничего, Парфеныч, ничего,- повторил Сабуров бессмысленно ласковые

слова и, нагнувшись еще ниже, поцеловал Парфенова в плотно стиснутые губы. V

После двухчасового затишья с рассветом начался бой, который не прекращался четверо суток. Начался он с бомбежки, долгой и беспощадной. Вместе с "Юнкерсами-88" позицию батальона бомбили и "Юнкерсы-87" - те самые пикирующие бомбардировщики с воющими бомбами, о которых так много говорили еще во время немецкого вторжения во Францию. На самом деле никаких воющих бомб не было: просто под плоскостями самолетов были устроены приспособления, которые издавали страшный вой, когда "юнкерсы" пикировали. В сущности, это была нехитрая выдумка, повторявшая трещотки и пищалки на воздушных змеях.

К удивлению Сабурова, Конюков, так решительно действовавший ночью, перетрусил во время бомбежки и лежал на земле ничком, как убитый, не поднимая головы.

- Конюков! - окликнул Сабуров, подходя к нему,- Конюков!

Конюков опасливо поднял голову, увидел капитана, неожиданно вскочил, схватил его за плечо и повалил рядом с собой.

- Ложитесь! - закричал он не своим голосом.

Сабуров с трудом оторвал его руку от своего плеча и сел рядом с ним.

- Что "ложитесь"?

- Ложитесь,- повторил Конюков, снова пытаясь вцепиться в него и повалить на землю.

И Сабуров понял, что только въевшаяся в плоть и кровь солдатская дисциплина в соединении с привычкой беречь командира заставила смертельно испуганного Конюкова вскочить с земли для того, чтобы заставить его, Сабурова, лечь рядом с собой.

- Так и будешь лежать все время?

- Как прикажете, товарищ капитан.

- Да что ж прикажу... Лежи, терпи, только зачем время терять... Бомбят -приляг, улетели - поднимись...

- Боязно, товарищ капитан. Вы не думайте - я обтерплюсь, а то ведь страшно как-то.

Именно эта искренность убедила Сабурова, что Конюков действительно не нынче-завтра обтерпится.