Страница 3 из 11
— Синоним, — ответил я. — Эмоции ведут к большим неприятностям.
Я решил, что пример эмоционального поведения, которое приводит к катастрофическим последствиям, никому не повредит.
— Представьте себе, — начал я. — Вы прячетесь в подвале. Враг разыскивает вас и ваших друзей. Все должны замереть и молчать, но ваш ребенок плачет.
Для пущей убедительности — так обычно поступает Джин — я наглядно изобразил это:
— Уа-уа.
Затем выдержал паузу.
— У вас есть пистолет.
Взметнулись десятки рук. Джулия вскочила с места, а я тем временем продолжал:
— С глушителем. Враг подбирается ближе. Вас всех хотят убить. Что вы будете делать? Ребенок кричит…
Детям не терпелось поделиться со мной своими соображениями. Кто-то крикнул: «Убить ребенка!» — и все тут же подхватили: «Убить ребенка, убить ребенка».
Мальчик, который задавал вопрос по генетике, призвал «убить врага», «Устроить засаду» — вторил ему другой голос.
Предложения сыпались одно за другим:
— Использовать ребенка как приманку.
— А сколько у нас стволов?
— Заткнуть ему рот.
— Сколько времени младенец протянет без воздуха?
Как я и ожидал, все идеи исходили от «страдающих» синдромом Аспергера. Родители не внесли ни одного конструктивного предложения; некоторые даже пытались подавить творческий порыв своих чад.
Я поднял обе руки:
— Время вышло. Отлично. Все рациональные решения исходили от «аспи».[2] Остальным же помешали эмоции.
Кто-то из мальчишек выкрикнул: «Аспи рулят!» Мне уже встречался этот лозунг в литературе, но для детей он, похоже, был внове — и, кажется, пришелся им по душе. Потому что вскоре они стояли на стульях, потом на партах, сотрясали кулаками воздух и скандировали: «Аспи рулят!» Насколько я понял из медицинских учебников, на публике детям с синдромом Аспергера зачастую не хватает уверенности в себе. Их нынешний успех мог бы стать неплохим лечением от этого, если бы в очередной раз не помешали родители. Они начали кричать на детей и даже пытались стаскивать их с парт. Очевидно, их больше интересовали нормы поведения, а не шаг вперед, сделанный их детьми.
Я чувствовал, что весьма доходчиво донес свою мысль, и Джулия решила, что нет необходимости продолжать разговор о генетике. Родители явно задумались о том, чему научились их дети. Они покинули класс, не спрашивая меня ни о чем. Девятнадцать часов сорок три минуты. Превосходно.
Я упаковывал свой лэптоп, когда Джулия вдруг прыснула от смеха.
— О боже, — сказала она. — Мне надо выпить.
Я так и не понял, почему она решила поделиться этой информацией с человеком, которого знала всего сорок шесть минут. Сам я тоже планировал употребить немного алкоголя по возвращении домой, но не видел причин ставить об этом в известность Джулию.
Между тем она продолжала:
— Знаете, мы никогда не употребляем это слово — «аспи». Мы не хотим, чтобы они думали, будто это какой-то клуб.
Очередной выпад со стороны ответственного лица — которому, должно быть, еще и платили за помощь и моральную поддержку.
— Как гомосексуализм? — предположил я.
— Точно! — воскликнула Джулия. — Но тут другое. Если они не изменятся, у них никогда не будет настоящих отношений. Я имею в виду — партнеров.
Это был здравый аргумент. Здравый и понятный мне, с моими собственными трудностями в этом вопросе. Внезапно Джулия сменила тему:
— Но вы говорите, что в каких-то полезных делах аспи оказываются успешнее, чем, так сказать, не-аспи. Ну, помимо убийства детей.
— Конечно. — Я сдержал свое недоумение от того, что человек, занятый обучением людей с отклонениями в психике, не до конца понимает и совсем не ценит преимущества этих отклонений. — Скажем, в Дании есть компания, которая нанимает аспи для проверки компьютерных программ.
— Я этого не знала, — ответила Джулия. — Вы действительно на многое открыли мне глаза.
Она задержала на мне взгляд.
— У вас есть время посидеть где-нибудь?
Джулия положила руку мне на плечо.
Я инстинктивно поморщился. Вот уж поистине неуместный контакт! Если бы я поступил так с женщиной, то наверняка возникла бы проблема — не исключено, что в виде жалобы декану. С обвинением в сексуальном домогательстве и неприятными последствиями для моей карьеры. Но, разумеется, ее никто бы не осудил за столь фривольный жест.
— К сожалению, у меня на сегодня запланированы другие мероприятия.
— Их нельзя перенести?
— Точно нет.
Я не собирался снова ввергать свою жизнь в хаос, так удачно наверстав упущенное время.
До того как я познакомился с Джином и Клодией, у меня было еще двое друзей. Моя старшая сестра — первый из них. Она преподавала математику, но интереса к научному развитию у нее не наблюдалось. При этом она жила по соседству и навещала меня дважды в неделю, а иногда и вовсе просто так. Мы вместе ели и болтали о разных пустяках — например, о событиях в жизни наших родственников и об отношениях с коллегами. Раз в месяц мы ездили в Шеппартон на воскресный ужин с родителями и братом. Она была одинокой — возможно, из-за стеснительности и непривлекательной по обычным меркам внешности. Моей сестры из-за вопиющей, непростительной некомпетентности врачей уже нет в живых.
Вторым моим другом была Дафна. Наше общение немного захватило тот период, когда в моей жизни появились Джин с Клодией. Дафна поселилась в квартире надо мной после того, как ее муж, страдающий слабоумием, переехал в клинику. Дафна не могла сделать и нескольких шагов: проблемы с коленями, осложненные ожирением. Но она была очень умна, и я стал навещать ее. Ни ученых степеней, ни профессии — всю жизнь она провела как обычная домохозяйка. Бездарная трата себя — тем более что ее повзрослевшие отпрыски никак о ней не заботились. Ей было интересно то, чем я занимаюсь, — и мы запустили проект «Обучение Дафны генетике», очень увлекательный для нас обоих.
Дафна стала регулярно ужинать у меня: готовить одно блюдо на двоих намного экономнее, чем по отдельному блюду на каждого. По воскресеньям, ровно в пятнадцать ноль-ноль, мы навещали ее мужа в клинике, которая находилась на расстоянии семи километров трехсот метров от нашего дома. Эту прогулку — протяженностью четырнадцать километров шестьсот метров — я совмещал с толканием инвалидной коляски и интересными беседами о генетике. А пока она общалась с мужем, я читал. Уровень его интеллекта трудно оценить, но то, что он был низким, сомнений не вызывало.
Дафну назвали в честь растения, которое зацветает в день ее рождения, двадцать восьмого августа. Каждый год в этот день муж дарил ей цветущие веточки дафны,[3] и она находила это в высшей степени романтичным. Дафна жаловалась мне, что приближающийся день рождения будет первым за пятьдесят шесть лет, когда этот символический ритуал не состоится. Решение напрашивалось само собой, и за ужином в моей квартире — ужином по случаю ее семьдесят восьмого дня рождения — Дафна получила от меня букетик из веточек дафны. Она с порога узнала этот запах и расплакалась. Я подумал, что, должно быть, допустил страшную ошибку, но она объяснила, что плачет от радости. На нее произвел впечатление и мой шоколадный торт, но уже не до такой степени.
За ужином она вдруг заявила:
— Дон, из тебя получится замечательный муж.
Это настолько противоречило моему опыту общения с женщинами, что я на мгновение лишился дара речи. Придя в себя, я изложил ей сухие факты — историю своих попыток найти спутницу жизни. Начиная с детской веры в то, что я женюсь, когда вырасту, и заканчивая полным отказом от этой идеи — ибо доказательств моей непригодности к браку накопилось достаточно.
Довод Дафны прост: у каждого есть своя половинка. С точки зрения статистики это почти бесспорно. К сожалению, вероятность того, что я найду свою, была ничтожно мала. Тем не менее эта мысль беспокоила ум — как математическая задача, у которой обязательно есть решение.
2
Страдающий синдромом Аспергера (сокр.).
3
Дафна, она же волчеягодник, — кустарник, растение семейства волчниковых. Латинское наименование — Dáphne.