Страница 49 из 150
– Так… Что там у вас еще? – сварливо произнес он, обратив внимание, что гость ерзает, но уходить не собирается. – Давайте, давайте уж… Я же вижу, от вас никуда не денешься.
От его недавней словоохотливости не осталось и следа. Он снова становился желчным, грубым, нетерпеливым. Гость мысленно отсекал все незначительное (хотя уже и приготовленное для доклада) и оставлял самое важное, не терпящее отлагательства. Здесь могли быть публикации в газетах, депутатские выступления в Государственной думе и всякий раз свежие сообщения о Распутине, когда тот еще был жив. Как правило, распутинские новости гость оставлял напоследок. Он в общем-то и обязан был сюда являться, чтобы регулярно отчитываться о бесшабашной жизни этого сибирского хлыста и конокрада. Распутин, столь ловко внедренный в царскую семью, интересовал грубияна скрипача самым чрезвычайным образом. Он требовал от гостя ничего не упускать, ни о чем не умалчивать – в отношении «святогостарца» ему представлялась важной любая мелочь, пусть даже самая скабрезная. В этом он напоминал дотошного врача, старающегося не ошибиться в трудном диагнозе.
Загулы Распутина становились все безобразней и требовали немалых средств. Хозяин язвил над скупостью гостя и приказывал денег не жалеть. Казалось, возрастающие суммы трат доставляли ему истинное наслаждение.
Нет, предугадать внезапные извивы его мыслей гость давно отчаялся!
Напоследок обыкновенно следовали строгие наказы. Гость выслушивал их стоя. Он, столь развязный, ловкий, остроумный в обыкновенной жизни, здесь цепенел и старался не пропустить, не позабыть ни одного наказа. Он знал, каким безжалостным бывает гнев хозяина. Многие уже успели поплатиться жизнью. Достаточно бывало оттопыренной губы, морщин, налившихся багровой кровью, приспущенных надменных век – и человек исчезал. Всей техники расправ с неугодившими никто не знал. Пропавших вылавливали подо льдом Екатерингофского канала или Мойки, подбирали в изуродованном виде на пустынном Голодае. Всякий раз столичная полиция принималась деятельно суетиться, однако никогда и ничего не находила. Симанович, когда бывал совсем один и его одолевали мысли, допускал крамольнейшую догадку: уж не самой ли полиции это рук дело? Иначе хоть одно загадочное исчезновение да следовало бы раскрыть! Нет, ни одного… Своими опасными мыслями Симанович не делился ни с одной живой душой. Потому и оставался жить и энергично, словно заведенный, бегать по столице. Сколько времени ему еще отпущено? Когда вот этот раздражительный, болезненно рыхлый старик с огромным животом вдруг посчитает, что Симанович успел обременить себя излишними секретами и стал опасен? Это еще счатье, если его попросту «сдадут» в тюрьму, под арест, как поступили с Митькой Рубинштейном и с Манасевичем-Мануйловым. А если вдруг… на Голодай?!
Знать много вредно, очень вредно. Впрочем, разве не сказано в Книге книг: «Знания умножают скорбь»? Симанович очень опасался своих знаний. Он их не добывал, не добивался, они обременяли его сами. Нельзя же жить с вечно закрытыми глазами. И не такой уж он тупой и непонятливый. Напрасно так оскорбительно язвит хозяин. Голова у него вовсе не для еды, как у того солдата. Он, например, узнал такое, о чем боялся думать даже в полном одиночестве: тут уж безжалостной расправы не избежать. Он вызнал, вычислил, а затем и убедился, кто был тот человек, что несколько раз украдкой пробирался в этот вертеп с черного хода через зловонный темный двор.
Больше всего на свете Симанович страшился именно этого своего открытия. Угораздило же его! Порой он представлял, какэтот человек крался поздней ночью через захламленный двор «Виллы Родэ» и содрогался, будто, вдруг обернувшись, узнавал, что его страшное инкогнито раскрыто. Риск этих внезапных посещений бывал огромен. Однако приходилось рисковать – подпирало само развитие событий. Как правило, каждое такое посещение вызывало резкий поворот во всем происходившем. В первый раз слетел со своего поста Верховного главнокомандующего великий князь Николай Николаевич, затем вдруг исчез и был отыскан подо льдом Распутин, а совсем недавно, во время февральской конференции союзников, пришлось рискнуть из-за приезда лорда Мильнера. Итог? Немедленно произошли события 26 февраля, а всего через два дня Николай II, загнанный в Псков и там попавший в руки генерала Рузского, безропотно подписал отречение от трона.
Неожиданное убийство Распутина и столь же неожиданное отречение царя подали Симановичу надежду на избавление от своей опасной службы, а следовательно, и от постоянных страхов за собственную жизнь. Наоборот! Начиная с февраля… нет, даже раньше, с тех пор как стало известно о приезде лорда Мильнера, обязанностей у Симановича стало гораздо больше. Если прежде он главным образом обслуживал Распутина, то ныне от постоянно возрастающих забот в пору было потерять рассудок. И никакого роздыха в делах не виделось. Самое невыносимое заключалось в том, что требовалась постоянная готовность действовать, а на любой шаг необходимо было разрешение, – отсюда вот эти участившиеся посещения «Виллы Родэ», невыносимо унизительные, горькие. Все невпопад… Не знаешь, как и угодить. Кошмар какой-то… Скорей бы уж… Невмоготу!
В день царского отречения ресторан «Виллы Родэ» был переполнен с того часа, когда вышли утренние газеты. Огромный город словно сошел с ума от радости. Свершилось! Сдвигались столики. Люди совершенно незнакомые обнимались и по старинному, крест-накрест, целовались. Пальба пробок в потолок напоминала неукротимый праздничный салют.
Угарное веселье затянулось до рассвета. Скрипач поднялся к себе наверх, в угловую комнату, и без сил свалился в кресло. Великая, нечеловеческая усталость мешалась с неудержимым ликованием. Осуществилось самое желанное, самое заветное! Ах, как досадно, что в такой исторический час совершенно не с кем разделить свое торжество. Его распирало от долго сдерживаемых чувств.
Он насладился гибелью мухи, затем выпустил из коробочки еще одну. Не пронимало – приелось! Душа требовала совсем другого. Поэтому он обрадовался, когда бесшумно двигавшийся услужающий вдруг доложил о посещении совсем не ожидавшего-ся гостя. Ага, не усидел! Тоже осознал всю значимость свершившихся событий!
Нет, в такую великую минуту человеку невыносимо находиться в полнейшем одиночестве!
Он распорядился подать бутылку своего любимого вина и специальные бисквиты.
Громадное чрево хозяина покоилось на расставленных коленях, чрезмерно обременяя владельца. Ноги в лакированных штиблетах утопали в пушистом ковре. Низкий свет лампы освещал изысканно накрытый столик. Горлышко бутылки торчало из накрахмаленной салфетки.
Разлив вино, скрипач поднял бокал на уровень глаз и залюбовался игрой темно-бордового цвета.
– Вы оценили букет? – благодушно осведомился он. Гость настороженно сидел на самом краешке.
– Да, вино превосходное. Я недавно спрашивал у Донона. Нету, кончился.
Известие это доставило хозяину невыразимое удовлетворение.
– Еще бы! Марка редкая. А я привык к этому хересу. Всякий человек, мне кажется, имеет право на маленькие слабости… А вы обратили внимание на год изготовления?
Гость глянул на бутылку, отогнул угол салфетки.
– Да, старинный… очень выдержанный.
– Эх, вы! – неожиданно рассмеялся хозяин. – А еще… Это же год моего рождения!.. Ничего, ничего, не надо никаких изви нений. В конечном счете вы же не обязаны… Но год, я вам скажу, был очень удачным для виноделов. Солнце, дождей в меру. Вы чувствуете: в вине совершенно не ощущается сырости. Солнце, много солнца. И земля, конечно… сухая, крепкая земля Испании.
Гость беспокойно сжимал ножку бокала в потном кулаке. Ему не сиделось. Иногда он ставил бокал на колено. Он явился с важной вестью, однако хозяин встретил его в сердечном настроении и он не собрался с духом с порога брякнуть свою новость.
Между тем хозяин пригубливал из бокала и продолжал благодушествовать:
– Арон, я вижу, вы не чувствуете никакого праздника. Что с вами? Не осознали? Вас никак не проняло? Или у вас кожа как у носорога? Ну, ну… не обижайтесь, не поджимайте губки. Какие же вы все, однако… Драгоценный мой, такие дни, какие мы теперь имеем, случаются… случаются… Да что там говорить, они случаются совсем не часто. Да-да, запомните это, Арон. Потом, когды вы состаритесь и станете счастливым дедушкой и вас обся дут ваши внуки… Но что это сегодня с вами? Почему вы сидите так неспокойно? Вы не больны? Тогда постойте, дайте мне гово рить. Я вас совсем не задержу… Так вот, я хочу, чтобы вывсе-таки осознали… Но вы не патриот, случайно? А? А то еще, глядишь, и этот… черносотенец! Вы разве не состояли в… этой – ну, как ее? – в «священной дружине»? Ну так вот. Я ж даром ничего не говорю… Но только не обижайтесь же, Арон. Зачем? Не надо никаких обид. Я ж хочу вам одного добра, и побольше. Вот в чем дело. Но… постойте, вы меня сбили со своим патриотизмом. О чем мы говорили? На чем остановились?