Страница 141 из 150
Нежинцев признался, что ему приходится удерживать своих офицеров: у них чешутся руки учинить расправу над этим бессовестным ловкачом.
– Лавр Георгиевич, он подъехал и ко мне. Его сильно интере сует дружба Петлюры и Пятакова. Он даже спросил: «А Петлю– ра – не скрытый большевик?»
– Никак не остановится на выборе!
– Противный тип. Торгаш. Мелкий грызун. Гнида!
После Нового года Савинков так же внезапно, как и появился, вдруг исчез из Новочеркасска. Ни одного своего обещания он так и не выполнил.
Весть о расстреле рабочей манифестации в Петрограде пришла на Дон одновременно с распоряжением Совета Народных Комиссаров (так стал называться большевистский Кабинет Министров) о назначении Антонова-Овсеенко главкомом южного направления. К тому времени немцы полностью признали суверенитет Украинской республики, ввели туда свои войска и открыли путь на Дон большевикам. В скором времени в окрестностях Таганрога появились отряды Красной Армии под командованием Сиверса. Недавний редактор «Окопной правды» во всеуслышание объявил, что казачество, как вредное сословие, должно быть поголовно уничтожено, стерто с лица Российской земли. В расправе с казаками Сивере видел свое главное призвание.
Незадолго до большевистского наступления генерал Алексеев принял хмурого офицера, пробравшегося из Москвы. Он назвал себя посланцем генерала Брусилова. До смерти уставший офицер просил инструкций для Брусилова. По его словам, генерал Брусилов готов отдать все свои силы Белому движениюи просил рассматривать его как представителя Добровольческой армии в Москве… Алексеев сразу же заподозрил неладное. Он знал, что именно Брусилов грозил расстрелом каждому, кто будет уличен в сообщениях с Доном. И – вдруг?! Он заподозрил провокацию и не ошибся. Вскоре Эфраим Склянский, заместитель Троцкого и новый покровитель Брусилова, провозгласил, что атаман Каледин объявил войну России и будто бы собрал для этого 50 тысяч штыков и сабель – целую армию. Прием Склянского испытанный: с больной головы на здоровую. Дескать, нападаем не мы, а на нас. Мы же всего лишь защищаемся! В данном случае – от кровавого царского генерала Каледина с его такими же кровавыми сподвижниками… Генерал Брусилов, прося себе инструкций, надеялся сделать утверждение Склянского, так сказать, документально подтвержденным: вот, пожалуйста, получены свежие указания с Дона!
Старый генерал, член свиты его величества, скатился до уровня полицейского провокатора!
Угроза военных действий отодвинула суетных политиков в сторону. Время болтовни кончилось. На авансцену выходили люди с оружием – отряды, полки, дивизии.
22 января большевистский главковерх Крыленко провел заседание военного совета Республики.
Новая власть существовала уже два месяца. Расстреляв две недели назад питерский пролетариат, она продемонстрировала, что не намерена считаться даже с рабочим классом. Она клялась интересами пролетариата до той поры, пока это было выгодно. Обильная кровь на столичной мостовой подвела жирную черту
Позднее стало известно, что с Брусиловым установил связь Локкарт, носившийся с идеей сделать именитого демократического генерала вождем Белой гвардии. Локкарт уговаривал Брусилова отправиться в Самару и оттуда, «с берегов матушки-Волги», бросить клич уцелевшим офицерам.
Любопытно, что вся деятельность Локкарта проходила под пристальным вниманием ВЧК. Арестованный, английский разведчик был доставлен к Дзержинскому и после обстоятельного разговора освобожден.
Нелишне также знать, что сын генерала Брусилова, недавний гвардейский офицер, поступил на службу к Троцкому и стал командовать полком. В бою под Орлом он попал в плен к мамонтовцам и был расстрелян… Словно в отместку за смерть сына генерал Брусилов подписал большевистское «Воззвание» к офицерам Врангеля, призывая их сложить оружие. Как известно, офицеры, поверив заверениям Брусилова, стали жертвами массовых расстрелов, проводимых Пятаковым, Бела Куном и Землячкой под этим гешефтом. День за днем выяснялось, что отныне все ее надежды не на классы, а на тех, кто ни в каком из классов не состоит, на деклассированных элементов, на опустившихся на самое дно общества, на подонков. Однако их следовало не только вооружить, но и научить трудному искусству воевать. Прежде новобранцев заставляли протыкать штыком соломенные чучела. Теперь же вместо чучел им приготовили живых людей. Для этой цели и был придуман «заговор Каледина». Для этого их и повезли на Дон.
Но ведь существовал еще и настоящий враг! На шее молодой республики висела затянувшаяся война с Германией. Она досталась в наследство от прежнего режима… Как тут поступить?
Об этом в основном и рассуждали на совещании военного совета Республики.
Ленин ломился в открытую: следовало заключать мир на любых условиях, и немедленно. Красная Армия еще только формировалась и совершенно не умела воевать… Троцкий, загадочно поблескивая стеклышками пенсне, гнул свое. Он предлагал старую армию распустить, но мира с немцами не подписывать ни в коем разе. Но они же ринутся в наступление… Кто их остановит? А никто! Пускай наступают, пускай завоевывают, пускай делают с нами все, что только захотят, – все равно они окажутся перед судом мирового пролетариата!
Прапорщик Крыленко, смутьян и дезертир, слушал всю эту ахинею и обмирал. Но он уже не смел противоречить. Когда началось голосование, он поднял свою руку не за Ленина, а за Троцкого.
В тот же день, вечером, он сочинил свой приказ № 291: «Какое нам дело, будет или не будет урезана Россия? И какое, наконец, нам дело, будет или не будет существовать сама Россия в том виде, как это доступно пониманию буржуев? Наплевать нам на территорию! Это – плоскость мышления буржуазии, которая раз и навсегда и безвозвратно должна погибнуть… Старую армию расформировать до последнего человека, чтобы от этой крестьянской рухляди не осталось и следов, чтобы сама идея старой армии была растоптана и раздавлена. Новая, социалистическая армия не должна вести войну на внешнем фронте против неприятельской армии… она будет стоять на страже советской власти, как основа ее существования, и вместе с тем главнейшая задача армии будет заключаться еще в том, чтобы раздавить нашу буржуазию».
Немцы немедленно воспользовались этой любезностью советской власти. Начав наступление, они не стали занимать ни Петрограда, ни Москвы, но оккупировали Украину и стали присматриваться к казачьим областям. Вместо огромных и голодных городов они предпочли знаменитые украинские черноземы, угольи РУДУ, зерно и сало. Но жест благодарности они все же сделали: принялись формировать отряды из военнопленных австрийцев и мадьяр. В окопы, на серьезную войну, этот разнопленный сброд не годился, но в карательных акциях был незаменим. Едва разбирая русскую речь, они с упоением закалывали и расстреливали, грабили и жгли.
По железным дорогам Украины на юг, к Дону, потянулись эшелоны «интернационалистов»: немцев, латышей, мадьяр, китайцев, калмыков, татар. Картавая речь комиссаров воодушевляла их на разжигание пожара мировой революции. Для этого следовало позабыть о человеческом сострадании. Настоящий интернационалист обязан иметь стальное сердце.
Лавр Георгиевич каждый вечер, запираясь в своей комнате, клал на столик возле лампы заряженный пистолет. Положение добровольцев ухудшалось. Корнилов физически ощущал всю тяжесть исторической ответственности за судьбы людей, поверивших в его таланты, в его звезду. Они сделали его имя своим знаменем. Для них он стал Вождем, который не только спасет их от гибели, но и переменит всю обстановку в несчастной России.
Свет в его комнате горел до самого рассвета. Он понимал свою обреченность. Большевики подступали от Харькова, от Царицына и от Новороссийска. Грозило полное окружение.
Видимо, в ближайшие дни придется оставить Новочеркасск и отойти в Ростов…
Днем он окончательно рассорился с генералом Лукомским. Во все времена штабы славились своей способностью к саморазмножению. Но в настоящее время каждый офицер был на счету. Лавр Георгиевич не удержался и сделал выговор Лукомскому: он не допустит, чтобы в штабах народу оказалось больше, чем в строю! Своенравный Лукомский обиделся. Пришлось заменить его генералом Романовским.