Страница 16 из 45
Лариса была молода и хороша собою, хотя, конечно, с Ниночкой ее не сравнить.
Из тех, при виде которых мужики начинают судорожно проверять, застегнуты ли у них ширинки. Но не более того.
Бывшая валютная проститутка, лет двадцати пяти, любовница и содержанка главы "Аметист-банка", она называла его "Игорек" или "мой президент".
Игорек, выпускник МГИМО, а ныне один из сотни богатейших людей России, был женат и разводиться не собирался.
Как это принято у новорусских, он купил Ларисе двухкомнатную квартиру, приставил охрану, сам к Ларисе наведывался раз в неделю, по четвергам.
Иногда вечерами вывозил ее в свет.
Подарками не осыпал, но денег для нее не жалел: наряды, драгоценности и лакомства она имела по своему выбору.
Ссорились они только из-за его жены, к которой Лариса очень Игорька ревновала, хотя звала ее не иначе, как "эта тля".
Как раз в ту ночь они с Игорем ехали из казино, проигрались, поругались, Лариса вышла из машины и отправилась домой пешком.
Тут-то я ей под ноги и попался.
За кого она меня приняла? Сперва, я полагаю, за движущуюся фигурку из какого-то особенного шоколадного яйца.
Принесла домой, поставила на трюмо и долго любовалась своей находкой.
Чтобы ее развлечь, я танцевал для нее чечетку, кувыркался, как заводной, а потом мне захотелось есть, тогда я достал из кармана карандаш и на салфетке крупно написал: "Теперь хочу жрать".
Лариса была потрясена.
— Так ты живой человечек! Как же тебя зовут? — спросила она. — И где такие продаются?
Я написал:
"Зовут меня Гулливер. А купить меня нельзя больше нигде: вся моя партия уже распродана".
Вот так мы и общались, в письменном виде, то есть она говорила вслух, а я писал. Для этого у нас был заведен специальный блокнотик, листы из которого я периодически вырывал и уничтожал.
Чтобы не оставлять следов.
44
Целую неделю я жил у Лариски, как в раю, и никто мне не докучал.
За всё это время я ни разу не предстал перед нею во всем своем, так сказать, мужском величии, хотя иногда очень хотелось: спала Лариска нагишом и совершенно меня не стеснялась.
То, что я, так сказать, мальчик, а не девочка, было ей не безразлично. Она чувствовала мое мужское внимание и часто, раздеваясь на ночь, спрашивала:
— Ну, что, Гулливер, разве твоя сестричка не хороша?
Да, она меня так и воспринимала, как великовозрастная двоюродная сестра своего кузена-гимназиста.
В полный рост я стал бы для нее совершенно не интересен, конкуренции с Игорьком мне было не выдержать: судя по развешанным на стенах фотографиям, мужчина он был фотогеничный, к тому же миллиардер.
Более удобного убежища, чем у Ларисы, я не мог бы найти: мне надо было где-то затаиться на время, переждать: наверняка меня искали по всему городу.
Поэтому я попросил ее никому обо мне не рассказывать.
— Даже моему президенту? — спросила она, и я категорически ответил, что Игорек не исключение.
Лариса обещала, но, увы, не сдержала слова.
Глупенькая и ленивая особа, Лариса просыпалась не раньше двенадцати, пила ванильный кофе, принимала душ и садилась к зеркалу рисовать себе кукольное личико, каковое занятие продолжалось у нее до четырех часов дня, с перерывами на ванильный кофе и на телефонную болтовню с подругами.
Затем — выезд на боди-бильдинг, в солярий или в бассейн, это давало мне возможность съесть что-нибудь посущественнее, чем шоколадные крошки, уничтожить исписанные странички из блокнота и справить естественные надобности: не мог же я, простите, гадить на трюмо.
Лариска об этом как-то не задумывалась.
Бриться мне приходилось дамской бритвой для удаления волос. Мука это, доложу вам, адская.
По возвращении Лариса играла со мной в прятки (я прятался, а она искала), потом садилась за вечерний макияж, переодевалась и ждала вечерних сигналов от Игорька.
45
В ту неделю Игорек появился лишь однажды — в компании однокашников по институту, сплошь президентов и генеральных директоров. Устроили мальчишник и пьянствовали до утра.
Никаких купеческих безобразий не было: сидели в гостиной, хлестали родимую и, точно дворня допотопных времен, с умилением вспоминали о том, как куражились над людьми былые властители России.
А в промежутках между историческими анекдотами пели советские песни: "Забота у нас простая..“. и эту, как ее: "Ты, конек вороной, передай дорогой, что я честно погиб за рабочих".
Лариса несколько раз заходила в спальню пьяненькая и слёзно упрашивала меня:
— Гулливерчик, миленький, ну можно я тебя покажу? Ну, не будь вреднючкой гадким, пожалуйста!
Я писал в ответ: "Только попробуй, спрячусь так, что ты меня больше никогда не увидишь".
Скажу не без удовольствия: эта угроза действовала.
В сущности, Лариса была одинокая и очень несчастная девчонка, без меня она просто умирала с тоски.
Время от времени она начинала допытываться, откуда я, собственно, взялся.
Я написал ей целую историю о далеком цветущем крае, где все такие, как я. В географии Лариса была не сильна, и я разместил свою историческую родину в Южной Америке, в Восточной Республике Буругвай.
Что-то вроде страны эльфов, откуда меня вывезли против воли, продали в рабство через ГУМ, а потом потеряли на улице.
— И всё там маленькое, в твоем Буругвае? — спрашивала Лариса. — И дома, и машины, и магазины?
"Конечно, — писал я крупными печатными буквами. — Иначе где бы я купил свой хорошенький костюмчик?"
Лариса поверила в эту сказку, даже полюбила ее и часто со вздохом говорила, что хотела бы в моей стране побывать.
Я охотно обещал ей выхлопотать визу.
Вот так прошла блаженная неделя.
От обильной шоколадной подпитки я слегка раздобрел.
И, конечно же, весь пропах косметикой.
Эта идиллия меня расслабила, я всё тянул со своим уходом — и в конце концов упустил время, когда мог бы беспрепятственно улизнуть.
46
В один прекрасный день, когда Лариса уехала на боди-бильдинг, я устроил себе маленькую постирушку, для чего мне, естественно, пришлось задержаться в нормальных размерах.
И только я успел развесить на горячей трубе в ванной рубашку, майку и трусы, как вдруг послышался звук открываемой двери.
Решив, что это вернулась моя хозяйка, я похватал свое мокрое бельишко, помчался в будуар, забрался на трюмо, дисминуизировался, спрятался за флакон туалетной воды и стал поспешно одеваться.
Игорек вошел, мрачно сел на постель, закурил и, глядя на трюмо, сказал:
— Вижу я тебя, Гулливер. Выходи, подлый трус, будем знакомиться.
Я понял, что меня выдали, и счел за благо предстать перед президентом в полнометражном, так сказать, виде.
Нет, сперва я подумал, что благоразумнее было бы продолжать играть в Гулливера, но тут же сообразил, что Игорек наверняка видел мои мокрые следы на полу.
Надо отдать президенту должное: когда с трюмо посыпались банки-склянки и я возник буквально из ничего, в незастегнутой рубахе и наброшенном на плечи пиджаке, Игорек отпрянул, но быстро собой овладел.
— И ты хочешь сказать, — спросил он, — что Лариска никогда тебя в полной форме не видела?
Я клятвенно заверил президента, что был для его содержанки лишь фигуркой у зеркала и ничем больше.
— Ну, допустим, допустим, — хмыкнул Игорек. — А ты знаешь, что о тебе вся Москва говорит? Только и слышно кругом: банда лилипутов, банда лилипутов.
Меня это очень расстроило: популярности я не искал.
— Говорят, ты со своей сообщницей кассы стрижешь, как садовник кусты.
Я возразил, что, во-первых, у меня нет никакой сообщницы, а во-вторых — на грабеж ходил только раз, и то поневоле.
— Ну, и много взял? — поинтересовался Игорек.
— Ни копья. Всё отобрали.
И на этот раз президент мне не поверил.
— Ладно, дело прошлое, — сказал он, подумав. — Тебе надо полежать на дне, пока вся эта муть не осядет. Человек с твоими способностями не должен тратить себя на мелочовку.