Страница 111 из 194
Вместе с Жуковым в Курск выезжал маршал Александр Василевский[975], и они без труда установили, что «шверпункт» германского наступления будет проходить между Белгородом и Курском, на участке Воронежского фронта генерала Ватутина. Его было решено усилить 21-й и 64-й армиями (переименованы в 6-ю и 7-ю гвардейские армии), недавно вышедшими из боев под Сталинградом, и одним из лучших советских танковых соединений — 1-й танковой армией.
Состав Центрального фронта Рокоссовского на северном крыле также был доведен до пяти общевойсковых армий. Ватутин и Рокоссовский располагали войсками численностью 1,3 миллиона человек, но Жуков еще создал полумиллионный резерв ставки под командованием генерала Ивана Конева, названный позднее Степным фронтом. В него входили пять танковых армий и несколько танковых и механизированных корпусов и пехотных дивизий[976]. По мнению одного историка Восточного фронта, эта группировка представляла собой «самую мощную резервную силу, какую русские собирали когда-либо в один кулак за всю войну»[977]. Она должна была не допустить глубокого прорыва противника, если немцам все-таки удастся отсечь Курский выступ.
Сроки наступления снова были перенесены с 13 июня на начало июля, и русские в полной мере подготовились к боям. На некоторых участках обороны артиллерийские полки по численности превосходили пехотные в соотношении пять к одному, и немцев готовы были встретить огнем более двадцати тысяч орудий, среди них — шесть тысяч 76,2-мм противотанковых пушек и 920 многоствольных реактивных установок «катюша». Особенно опасны для немецких танков были снаряды и бомбы «штурмовиков». Не только солдаты, но и почти все гражданское население Курской области занималось сооружением оборонительных линий. Всего было отрыто около трех тысяч миль траншей, на многие мили протянулись проволочные заграждения, в том числе и под напряжением, автоматические огнеметные позиции[978]. У немцев насчитывалось 2700 танков, отличавшихся более тяжелыми вооружениями и броней, в советских войсках — 3800. Танкам и тяжелым самоходным штурмовым орудиям «фердинанд» — Sturmgeschutze — и предстояло пробиваться через мощные оборонительные укрепления русских армий. Вот как описывал их оборону один историк:
«Глубина главных оборонительных зон достигала трех-че-тырех миль. Они состояли из батальонных оборонительных участков, противотанковых оборонительных участков, опор-ных пунктов, систем заграждений из трех линий траншей (до пяти в самых важных секторах), связанных между собой ходами сообщения. Вторые зоны, глубиной шесть — восемь миль, строились по такому же принципу. Тыловые зоны располагались в двадцати пяти милях от переднего края обороны,.. Вся система состояла по меньшей мере из восьми оборонительных полос общей глубиной 120—180 миль».
На каждую милю фронта приходилось по 2200 противотанковых и 2500 противопехотных мин — плотность минирования была в четыре раза больше, чем под Сталинградом, и в шесть раз больше, чем под Москвой. Подсчитано, что перед битвой на Курской дуге Красная Армия установила 503 993 противотанковых и 439 348 противопехотных мин. Лейтенант Артур Шютте, командир танка в дивизии «Великая Германия», наверное, не очень преувеличивал, когда говорил: мин было так много, что «между ними нельзя было просунуть даже медаль»[980]. Меллентин отмечал, что русские могли за два-три дня поставить 30 000 мин и нередко немцы извлекали на одном участке за день до 40 000 мин[981]. Это было трудоемкое, кропотливое и опасное занятие для саперных войск, но необходимое, хотя и не дававшее стопроцентной гарантии.
Стодневное ожидание наступления предоставило Красной Армии уйму времени для сооружения миниатюрных крепостей, разведки сил противника, измерения глубины бродов и прочности мостов, учений и организации тыла. По замечанию начальника штаба XLVIII танкового корпуса, русские успели «превратить Курский выступ в еще один Верден»[982]. Мало того, как считал Меллентин, местность в южном секторе, где должны были пойти в атаку его триста танков и шестьдесят штурмовых орудий, была малопригодна для тяжелой техники: «многочисленные лощины, небольшие перелески, разбросанные там и сям деревеньки, речки и ручьи, из которых самой неудобной казалась Пена с быстрым течением и обрывистыми берегами». Когда идешь сегодня по местам боев и проезжаешь «дорогой смерти» 4-й танковой армии, то отмечаешь: Меллентин несколько переборщил с «лощинами», которые напоминали скорее неровности поверхности. Да и сам он потом писал: «Местность, конечно, была нехороша для танков, но и не недоступна»[983]. Между Белгородом и Курском поверхность постепенно повышается, что тоже создавало определенные преимущества для обороны.
Русские впервые получили возможность столь тщательно подготовиться к сражению. «В начале войны, — говорил капитан-танкист Красной Армии, — все делалось в спешке и нам всегда не хватало времени. Теперь мы спокойно ждали битвы»[984]. Данные воздушной разведки люфтваффе, даже с поправками на русское искусство маскировки, должны были заставить Гитлера поискать другие места для наступления, особенно после того как и Манштейн засомневался в целесообразности удара на Курском направлении. Тем не менее всемогущий и «величайший полководец всех времен», как его по-прежнему называла пропаганда Геббельса, очевидно, под давлением Кейтеля, Цейтцлера и Клюге, назначил час «Ч» на 4 июля. «День празднования независимости в Америке, — сетовал впоследствии Меллентин, — и начала конца для Германии». Танковый энтузиаст и теоретик Меллентин был встревожен тем, что вермахт собирается сражаться с русскими на их условиях — так, как это уже произошло под Сталинградом, — а не на своих, как это было прежде, во времена побед 1941 года. Вместо того чтобы создавать условия для маневра, стратегического отхода и внезапных атак на спокойных участках, — писал потом Меллентин, — германское верховное командование не придумало ничего лучшего, кроме как бросить наши превосходные танковые дивизии на Курский выступ, уже ставший самой мощной крепостью мира»[985]. Это все равно что в 1940 году немцы не пошли бы в обход «линии Мажино», а начали ее штурмовать в лоб. Подобно Наполеону, которого перед Бородином совершенно не волновали судьбы его людей, многие военачальники в ОКВ — прежде всего сам Гитлер — перестали думать о жизни своих солдат. Немцы должны были всеми силами избежать после Сталинграда повторения Materialschlacht (войны на истощение), но постоянное откладывание «Цитадели» неизбежно привело их к этому исходу. Прежде Курск был окружен незащищенными степями, теперь он действительно стал цитаделью.
Весть о гибели польского премьер-министра генерала Сикорского и его офицера связи, члена парламента от тори Виктора Казалета, во время авиакатастрофы в Гибралтаре Черчилль сообщил военному кабинету 5 июля 1943 года. Чарлз Портал, британский маршал авиации, доложил: чешский пилот жив, обстоятельства пока неизвестны, но ясно одно — это «тяжелая потеря и для Польши, и для нас». Черчилль сказал: «Сейчас полякам надо попытаться поладить с русскими». Но министр-резидентна Среднем Востоке, австралийский дипломат Ричард Кейси, полагает, что генерал Андерс, отличный воин, не обладает «политическим чутьем» и, вероятно, не способен сделать это. «Я выступлю в палате общин, — добавил Черчилль, — и скажу нечто неординарное»[986]. То, что в военном кабинете посчитали гибель Сикорского «ударом», делает абсурдными предположения о том, что его смерть (и члена парламента от консерваторов) — дело рук СИС.
2
«Солдаты рейха! — говорилось в послании фюрера войскам «Цитадели», зачитанном в понедельник 5 июля 1943 года. — Сегодня вы начинаете наступление чрезвычайной важности, от которого может зависеть исход всей войны. Еще важнее то, что вы своей победой докажете всему миру бесполезность сопротивления немецким армиям»[987]. Хотя предварительные атаки были предприняты после полудня 4 июля, основное наступление началось на юге в 5.00 следующего дня и через полчаса на северном крыле. Русские уже знали от чешского дезертира из саперного батальона LII армейского корпуса о том, что войска получили пятидневный рацион шнапса и питания, и немцы лишились фактора внезапности нападения. Достаточно точными сведениями о ресурсах и планах немцев русскую ставку снабдила шпионская сеть «Люци» в Швейцарии, соответствующую информацию, полученную из дешифровок «Ультры» в Блетчли-Парке, в обтекаемой форме передал русским британский посол в Москве. Ватутин имел все возможности для того, чтобы упредить операцию «Цитадель» бомбардировками и обстрелом районов скопления немецких войск, приготовившихся к наступлению.