Лабиринт розы

Люси тоскливо взглянула на него: страхов у нее ничуть не убавилось.

— Алекс, дело не в том, способен ли ты поверить в пережитые мной впечатления или нет. Дело в самом результате — в том, что у меня сердце Уилла. Ты и сейчас думаешь, что это обыкновенный насос? И ничто тебя не смущает?

Алекс сидел на полу, опершись сзади на руки, но после ее вопроса быстро подался вперед и коснулся лица Люси, погладив ее по щеке.

— Уилл умер, Люси. Я лично проверял все показатели — я был там до самого конца. Теперь тебе понятно, почему я не смог присутствовать на операции?

Она сочувственно положила руку ему на плечо.

— Что бы Уилл ни унес с собой в могилу, сердце он оставил здесь. Если из-за смерти моего брата ты осталась жива, я буду благодарен ему до тех пор, пока дышу.

Алекс заключил лицо Люси в ладони и одним своим взглядом рассеял все ее сомнения.

— А что смущает тебя? — спросил он.

— Это от твоего поцелуя, Алекс, пробудилась моя душа. Всю жизнь она таилась в полумраке — до тех пор, пока не поверила тебе. Но мне кажется, что и Уилл приложил к этому руку. Впервые наитие подсказало мне прислушаться к собственному сердцу. Наверное, он был пылкой натурой, и его обширным сердечным привязанностям не по нраву пришлись бы могильный холод и покой. Я знаю, такие рассуждения — из области психологии, и пусть. Но для меня сердце Уилла не просто насос. Я словно чувствую его прощальный… — она запнулась, подыскивая слова для своих невероятных ощущений, — восторг. У него не оставалось никаких сожалений, Алекс, и он ничем мне не докучает. Я вижу, как он будто вдыхает полной грудью, стоя на горной вершине. Я понимаю его юмор, даже предсмертный… Я и раньше не боялась умереть, но Уилл научил меня не бояться жить.

— В твоих словах самое убедительное то, что Уилл до последнего сохранял свой хулиганский настрой, — рассмеялся Алекс. Рассуждения Люси его, видимо, заинтересовали. — Особенно жаркие споры возникали у нас вот по какому поводу: когда речь заходила о Ньютоне, Уилл становился на сторону поэтов-романтиков — Китса и, кажется, Лэма,[82] — утверждавших, что Ньютон убил поэтику радуги, разложив ее на призматические цвета. Уилл с готовностью присоединялся к их хору, отчасти чтобы поддразнить меня. Всю свою жизнь я придерживался ньютоновских взглядов на устройство мира и пока не готов отказаться от них окончательно, но с сегодняшнего дня мне придется их пересмотреть — благодаря тебе. Возможно, сердце не просто физический орган. Может, нам всем стоит всмотреться в призму и разглядеть в ней богиню радуги. Увидеть то, что больше суммы всех частей…

Алекс расстегнул пуговицы на мягком кашемировом кардигане Люси, и его длинные пальцы нежно легли между ее грудями. Он поцеловал ее и заключил беседу словами:

— Как прекрасно, что ты здесь, со мной…

Даже если он обращался не к ней одной, Люси не возражала.

Заметив в боковое зеркало приближающегося знакомого, Саймон напружинился и выждал несколько мгновений, пока мужчина в дорогих модельных джинсах и в еще более шикарном вельветовом пиджаке не поравняется с его машиной, затем резко распахнул дверцу, преграждая ею дорогу ошеломленному Кэлвину. Выскочив из машины, он уже занес кулак для удара, но Кэлвин на удивление быстро отреагировал и перехватил его руку.

— Можно продолжить и здесь, если вам так больше нравится, но не лучше ли войти?

Саймон смешался — он не ожидал такого поворота событий.

— У меня никогда не было брата по имени Кэлвин — спасибо маме. Но Уилл Стаффорд был для меня больше чем брат, и у меня сложилось неприятное убеждение, что вы кое-что знаете о его гибели, но почему-то утаиваете.

Напряженность, с которой оба разглядывали друг друга, не укрылась от спешащей мимо женщины с продуктовой сумкой. Она нарочно отвела взгляд, всем своим видом показывая, что их дела ее не касаются. Противники едва сдерживали себя, готовые к любому исходу, как вдруг Кэлвин проявил к незваному гостю скупые признаки гостеприимства.

— У меня небольшая квартира. Но все же войдите.

Он отпустил руку Саймона, отпер дверь, и тому волей-неволей пришлось следовать за хозяином. То, что он увидел, в его представлении даже отдаленно не шло в сравнение со студенческими съемными «углами». Оглядев помещение, достаточно просторное, чтобы служить одновременно гостиной и кабинетом, Саймон немедленно отметил небывалую чистоту, аккуратно расставленные на полочке немногочисленные книжки, безупречный строй ботинок, пальто из химчистки в противопыльном чехле. Мебели было немного, но вся недешевая. Что и говорить, даже дисциплинированному и опрятному Алексу было далеко до своего кузена, у которого эти полезные качества приобрели навязчиво-маниакальный характер. «И этот чудак сменил Уилла в жизни Шан, — пришло вдруг в голову Саймону. — Кто бы мог подумать!»

Кэлвин напряженно опустился на софу. После заминки он скупым жестом предложил гостю кресло напротив, в стиле ар-деко с яркой обивкой, но Саймон предпочел разговаривать стоя.

— Я жду прямого ответа, Кэлвин. — Голос у Саймона срывался от переполнявших его эмоций, и это злило его еще больше. — Ты имел несчастье встать рядом с бесконечно дорогими мне людьми. Я хочу знать все о ключе, о рукописях Ди и о людях, с которыми ты якшаешься. Мне с трудом верится в тот вздор, что ты нам успел наболтать, поэтому хватит втирать мне очки — говори правду! Алексу нетрудно заговорить зубы — он в любом мерзавце найдет что-нибудь хорошее, но я-то великодушием не страдаю, и два моих близких знакомых из Скотленд-Ярда всегда рады принять помощь от частных лиц.

Кэлвин ответил не сразу. Наконец он заговорил спокойным, почти равнодушным голосом:

— События развиваются… непредсказуемо. Устремления этих людей совершенно не совпадают с моими.

Он встал, подошел к письменному столу и вынул из ящика пару сильно потрепанных книжек, которые протянул Саймону. Затем Кэлвин снова уселся, полностью овладев ситуацией.

— Мои коллеги и соратники верят словам Библии и лишь слегка искажают их в своих публикациях. Можете высмеивать их, Саймон, — возвысил он голос, отреагировав на скептическую усмешку гостя, — но не надо их недооценивать. Они убеждены, что пришествие Христа состоится, и очень скоро. Поэтому мысли Ди для них тоже ценны. Здесь только две книги из всего выпуска; их автор своей небывалой Популярностью превзошел всех остальных писателей подобного рода. Но их теология не имеет ничего общего с моей, как и их политика.

Не улавливая, к чему он клонит, Саймон непонимающе уставился на книжные обложки. На одной были изображены четыре несущиеся лошади, на другой — пейзаж в ружейном прицеле. Единственное, что стало ему ясно: Кэлвин не просто так с ним разоткровенничался.

— Я истово верю во Христа, Саймон, и в его проповеди, и в поучения, содержащиеся в Писании. Но то, что вера должна влиять на культуру и на нашу политическую программу, что она может служить этическим аргументом для развязывания войны?… С этим я не согласен. Глава нашего колледжа — личность харизматичная, но он превратил веру в оружие и использует его в мировом масштабе. Я не хочу иметь с этим ничего общего.

Около часа Саймон выслушивал объяснения Кэлвина, а затем ушел, сжимая в руках несколько томиков из его личной библиотеки — все в ярких обложках и с наводящими на размышления названиями. Кэлвин почти убедил его в том, что сошелся с теми людьми на теологической, а не на политической почве. Но журналистский инстинкт зудел в Саймоне, будя в нем глубинные подозрения, что Кэлвин заботится прежде всего о собственной выгоде и что он, по сути, пролил очень мало света на происходящие события. Саймон не слишком хорошо понял, что конкретно ищут христианские евангелисты, приятели Кэлвина, в столь вожделенных для них рукописях Ди, и уж совсем не понял, в чем причины личной, тщательно скрываемой заинтересованности в них самого Кэлвина.

Но он собирался это выяснить.

82

Китс Джон (1795–1821), Лэм Чарльз (1775–1834) — английские поэты эпохи романтизма.