Страница 30 из 65
— Познакомьтесь, товарищ Молчанов из ОГПУ, — сухо представил мне одного из спутников Александр Васильевич. Затем назвал второго, фамилии которого не помню.
Я поздоровался, несколько озадаченный расстроенным видом Косарева.
— Товарищ Старостин, — сказал Молчанов, — вы не думали о том, что спортсмены при падении могут покалечиться и это произойдет на глазах товарища Сталина? Такой ковер от ушибов не убережет. Я чувствую сапогом брусчатку, ваш войлок слишком ненадежное покрытие. Футбол придется отменить.
Второй кивнул в знак согласия.
Я никак не мог взять в толк, почему в присутствии председателя правительственной комиссии кто-то решает судьбу столь тщательно обдуманного и согласованного с инстанциями мероприятия, в которое вовлечены сотни людей.
— Александр Васильевич, — с надеждой произнес я.
Но Косарев молчал.
Неужели все напрасно? Столько надежд, столько труда! Как я посмотрю в глаза ребятам, что скажу братьям? Последнее время в «Спартаке» жили одной мыслью: доказать, что в герои праздника «Спартак» попал неслучайно.
Оглядевшись по сторонам, я увидел неподалеку игрока дубля Алексея Сидорова, который аккуратно, по-детски высунув язык, рисовал пятачок одиннадцатиметровой отметки.
— Леша, иди сюда, — крикнул я, еще не осознавая, для чего зову его. И, пока он шел, меня осенило. — Упади!
Не знаю, что Сидоров подумал обо мне в тот момент, может быть, то, что я перегрелся на солнце, но, видимо, в моем тоне было что-то такое, что не позволило ему вслух выразить сомнение по поводу разумности моего приказа или отказаться. Легко оттолкнувшись, он взлетел в воздух и шмякнулся боком на ковер. И тут же, словно ванька-встанька, вскочил. Я спрашиваю:
— Больно?
— Что вы, Николай Петрович! Хотите, еще раз упаду?
Тут, наконец, вмешался Косарев:
— Зачем же, раз не больно? Думаю, все ясно — играть можно!
На следующий день, когда Алексей переодевался в раздевалке, я увидел его бедро и ужаснулся — оно было иссиня-черное».