Страница 60 из 81
— Думаю, еще минут десять, не больше.
Шамиль вздохнул. Когда-то он сам таскал минометы и ящики с минами — в те годы, когда Верещагин не был капитаном, а был рядовым, начальство любило устраивать марафонские марш-броски пешим дралом, когда оружие и боеприпасы солдаты должны были переть на себе. Он на своем опыте знал, что такое втаскивать на горную позицию миномет: труба, тренога и двухпудовая платформа, и еще ящик с минами. Спаси Аллах.
— Какие вести от Князя? — спросил Артем.
— Ждут. — Кашук повертел в руках «уоки». — Карташов уже в Алуште. Если он не успеет, вашему Георгию придется отбиваться только с этим стадом резервистов. Правда, Карташов послал ему минометы.
— Хорошо, — сказал Верещагин. — Сейчас я спущусь на какое-то время на позиции десантников…
— Зачем?
Артем не ответил.
— Вы хотите спасти жизнь капитану Асмоловскому, — холодно сказал Кашук. — И всем нам это может дорого обойтись.
— Не ваше дело, Кашук. Лучше поднимитесь наверх и посмотрите, как там Владимир. — Верещагин повернулся и начал спускаться к позициям десантников.
Артем тормошил Глеба за плечо.
— Вот зараза… Заснул, — пробормотал капитан. — Который час?
— Шесть четвертого.
— Никого?
— Вроде нет. Хотя мы не уверены. Как будто было какое-то движение внизу на склоне. Хочу, чтобы ты посмотрел, у тебя глаз еще не замылился.
— Твои ребята вернулись?
— Нет. Боюсь, что уже не вернутся.
— М-мать… — из темноты возник рядовой Куценко. — Позови взводного.
Куценко сказал «есть» и пошел за Палишкой. Через минуту тот появился, зевая и потягиваясь — тоже успел давнуть медведя.
— Сергей, пойди с товарищем старшим лейтенантом и осмотри склон. Там вроде было какое-то шевеление. Баев, Куценко, всем — готовность номер один. Увижу, что дрыхнете — поубиваю.
Верещагин пошел обратно, на свою позицию, Палишко двинулся за ним. Глебу показалось, что спецназовец хочет напоследок что-то сказать. Показалось.
Прошло десять минут — Палишко вернулся.
— Понты гонит спецназ, — сказал он, пролезая в БМД к Глебу. — Никто там не шевелится.
И в этот миг воздух рассек тонкий противный вой, который Глеб слышал всего несколько раз в своей жизни, но спутать не мог ни с чем: так воет в полете мина. Потом был взрыв, за ним второй, третий, четвертый — беляки начали минометный обстрел.
В ответ с позиций спецназовцев ударил пулемет. Молотил он по склону Кемаль-Эгерека, но наобум лазаря, с целью скорее вызвать беляков на ответный автоматный огонь и заставить обнаружить свои позиции, чем реально поразить кого-то. Стреляли спецназовцы недолго.
Глеб понял свою и Верещагина фатальную ошибку. Боясь беляцких ПТУРов, способных с одного выстрела превратить БМД в печку-гриль для экипажа, они рассредоточили людей на склоне, в естественных укрытиях: за камнями, за мощным дорожным парапетом, за опорами эстакады — и сделал их уязвимыми для минометного огня. Баев, вслед за спецназовцами, начал палить в темноту из пушечки, и Глеб саданул его между лопаток, чтобы он прекратил дурно тратить снаряды: беляки вели навесной огонь из-за скального лобика. Нужно было подобрать всех, кто добежит до машин, и уматывать. Под прикрытием брони мины им были не страшны, разве что прямое попадание. Палишко тоже уже сообразил в чем дело — и развернул машину так, чтобы за БМД и парапетом можно было добраться до открытого люка. Сделав это, он выскочил в люк и, пригибаясь, побежал ко второй машине — отдать команду к отходу.
Это было бегство.
Верещагин догнал Кашука довольно скоро: тот двигался медленнее, чем Шэм. Сандыбеков был где-то впереди. Мины выли, громыхали взрывы, склон озарялся вспышками и приборы ночного видения сходили с ума — егеря ослепли бы, если бы их не сняли. Внизу, на мосту и на дороге, творился ад, и капитан Асмоловский был где-то в этом аду.
Поднявшись на скальный гребень, ведущий к телепередающему центру, Верещагин дал ополченцам команду прекратить пальбу — десантники уже ушли. Со скалы он видел, как БМД свернули к Чучельскому перевалу.
Не верилось: «Красный пароль» прозвучал и Крым вскинулся: так вскидывается из партера, из положения «лежа» борец с мощной шеей, уже почти придавленный к ковру лопатками.
— А ведь мы это сделали, господин капитан, — устало сказал Кашук.
— Ни хрена мы еще не сделали, — устало сказал Верещагин. — Коды прошли или нет? — мы не знаем. Карташов добрался или нет до Конька? — мы не знаем. Володька там жив или нет? — не знаем.
— Сейчас узнаем, — выдохнул Кашук. — О, Господи, и зачем я в это ввязался…
Он оступился и едва не загремел с обрыва — Верещагин, от души процитировав «Гётца фон Берлихингена», удержал его. Он тоже устал как пес, но торопился, а медленный темп Кашука его раздражал. Оставить осваговца топать в одиночку он тоже опасался — тот вполне мог еще раз оступиться, и уже с концами. Им нужно было попасть в аппаратную — перенастроить разговорники на волну Князя и узнать, что творится у хребта Конек. Напряжение этих дня и ночи далось ему дорого — сейчас словно все дрожало внутри, и это было некстати, рано расслабляться. И опять полезло в голову: где Тэмми? Что с ней? Ее прощальная эскапада была страшным потрясением — Верещагин даже как-то не сразу почувствовал боль от разрыва; так контуженный солдат не сразу чувствует, что ему оторвало ногу. Душа оглохла, ослепла и онемела, и вот на этом он продержался без малого сутки, а теперь начала накатывать такая тоска, что хоть с обрыва. В противоположность Кашуку, полагавшему, что самое сложное позади, Верещагин думал, что самое сложное впереди.
Они поднялись к телепередающему центру, перелезли через парапет. Шамиль и Дядя Том встретили хорошей вестью: Володька был все еще жив.
Еще через пятнадцать минут на площадку въехали три «Бовы» взвода ополченцев, и Верещагин тут же послал одну машину вниз, отвезти Козырева и тело Даничева в госпиталь. Потом он кинулся в аппаратную — Кашук наладил связь.
Берлиани не отвечал, зато ответил Сидорук. Он сообщил, что бой у Конька уже закончился, но что-то не так: красных было слишком мало.
Артем, полный беспокойства, еще раз вызвал Берлиани — и на этот раз Георгий ответил.
— Князь, что у вас там?
— У нас там? — Капитан морпехов был в бешенстве. — У нас там комендантская рота 61-го парашютно-десантного полка! Ты понимаешь, что случилось, да?
Верещагин понимал, и ему сделалось тошно. Засада, которую готовили Георгий и Карташов, сорвалась из-за того, что на войне случается сплошь и рядом: из-за идиотской случайности.
…Комендантская рота, чья низкая боеспособность делала ее, скорее, обузой, чем подспорьем, была отправлена Лебедем по трассе еще до того, как белые вышибли батальон из Ялты. В темноте и без карт рота совершенно естественным образом заблудилась и свернула на север не на хребте Конек, а раньше — на Чучельском перевале. Если бы генерал Драчев догадался заехать на Роман-Кош и спросить у Верещагина дорогу, тот бы сказал ему, что первый поворот на север нужно пропустить, потому что он ведет в тупик: дорога упирается в ворота кордона «Олень», южный вход в Крымский национальный парк, где нет ни одной автомобильной дороги. Все частные шоссе-однорядки, расходящиеся оттуда, также ведут в никуда — к рассеянным в горах частным усадьбам. Сворачивать нужно именно на Коньке, откуда в Симферополь ведет Сараманский автобан.
Верещагин рассказал бы все это не из гуманизма (хотя и из него тоже — БМД роты везли раненых) и не из любви к советскому генералу, а просто чтобы избежать вот этаких сюрпризов. Ну, может быть, он еще сообщил бы по радио в аэромобильный полк, что в ближайшие два часа чуть ли не прямо через Аэро-Симфи проедет советский генерал, командир дивизии; но это уже не так принципиально.
Упершись в кордон «Олень», рота поняла, что заехала не туда, но выехать долго не решалась, боясь в темноте заехать к черту на рога. Решился один генерал: его машина развивала достаточную скорость для совершения некоторых проб и ошибок, и он уже заметил, что по гражданскому транспорту крымцы из ПТУРов не палят. Он вернулся на трассу и не рискнул еще раз свернуть на неизвестную дорожку за мостом через Узень, а доехал автобаном до самой Алушты и только там свернул по указателю на Симферополь.