Страница 42 из 228
Пророку Иезекиилю Бог говорит еще более резко, уподобляя Израиль подкидышу. «При рождении твоем пупа твоего не отрезали, и водою ты не была омыта, и пеленами не повита. Ничей глаз не сжалился над тобою, но ты выброшена была на поле, по презрению к жизни твоей, в день рождения твоего. И проходил Я мимо тебя, и увидел тебя, брошенную на попрание в кровях твоих, и сказал тебе: „живи!“. Ты выросла и стала большая. И проходил Я мимо тебя, и увидел тебя, и вот, это было время твое, время любви; и простер Я воскрилия риз Моих на тебя, и покрыл наготу твою, и ты стала Моею. Омыл Я тебя водою и смыл с тебя кровь твою и помазал тебя елеем. И нарядил тебя в наряды. Украшалась ты золотом и серебром и была чрезвычайно красива. Но ты понадеялась на красоту твою, и, пользуясь славой твоею, стала блудить и расточала блудодейство твое на всякого мимоходящего, отдаваясь ему. Позорила красоту твою и раскидывала ноги твои для всякого мимоходящего. Как истомлено должно быть сердце твое, когда ты все это делала, как необузданная блудница! Всем блудницам дают подарки, а ты сама давала подарки всем любовникам твоим и подкупала их. Посему выслушай, блудница, слово Господне! Я соберу всех любовников твоих и предам тебя в руки их и они разорят блудилища твои и разрубят тебя мечами своими. Я поступлю с тобою, как поступила ты, презрев клятву нарушением союза. Но Я вспомню союз Мой с тобою, и восстановлю с тобою вечный союз. И ты вспомнишь о путях твоих, и будет стыдно тебе. Я прощу тебе все, что ты делала. Я не хочу смерти умирающего, но обратитесь, и живите!» (Иез. 16,4 – 18,32).
Есть ли здесь теософская брезгливость? Есть ли здесь что-то недостойное Того, о Ком сказано «Бог есть любовь» (1 Ин. 4,8)?
Евангелие возвестило, что Любовь выше Закона. Теософы устроили революцию (букв. воз-вращение): Божество никого не любит. Мир управляется законом и законниками. Так что скорее теософский пантеизм создает слишком низкий образ Истинного Бытия, нежели христианство с его «антропоморфизмом».
Христианское богословие, равно как и церковная мистика, достаточно углубленны, чтобы пережить и возвестить непостижимость Бога. Наш «антропоморфизм» вторичен. Это не недопонятый рецидив язычества. Это то узнавание близости Бога человеку, которое приходит уже после искуса отрицающим (апофатическим) богословием.
Есть антропоморфизм, который не дорос до апофатического мышления. А есть антропоморфизм, который обретается по ту сторону апофатики. Языческий антропоморфизм рождается от того, что человек поспешно приближает к себе Непостижимое. Христианский «антропорфизм» появился от того, что Сущий Сам заговорил на человеческом языке. Непостижимый пожелал быть постигнутым. Он дал нам право и даже повелел говорить о Нем, благовествовать, возвещать нашу обретенную, благодатную близость с Ним.
Именно из ясного переживания бесконечного расстояния между человеком и Богом рождается вся радость Библии – «с нами Бог». Тот, Кого ни постигнуть, ни изречь невозможно, – с нами. Слово стало плотью. И освятило человеческие слова, человеческую речь, обращенную к Нему и возвещающую о Нем. Бог дал нам право говорить о Себе на человеческом языке.
Общим местом православной философии истории является ответ на вопрос «почему Слово так медлило со Своим воплощением?». Новый Завет потому пришел столь поздно, что людям прежде надо было утвердиться в ясном и осознанном монотеизме. Лишь поняв, что Бог есть именно Дух, они смогли вполне осознать чудесность Его воплощения. Лишь поняв, что Бог один и един, люди смогли прикоснуться к тайне Троичности, сверхединичности Бога. В мире вполне языческом, в мире, еще не вспомнившем о Едином и Личном Боге, вера в Сына Божия была бы слишком примитивной и ложной («ты Христос, Сын Бога Живого? – заходи. В нашей деревне уже было шесть богов и десять божиих сыновей. Ты будешь одиннадцатым!»)390.
Для язычников воплощение Бога в человека – рядовое чудо. Для христиан – чудо немыслимое, невероятное, уникальное. И именно потому, что христианская мысль ясно понимает беспредельность отличия Абсолютного бытия от человека. Бог стал человеком. Незримый сделал Себя видимым. То, что можно увидеть, – то можно изобразить. Так родилась православная икона.
Если бы в Церкви дело обстояло так, что вот есть великий мистик Дионисий Ареопагит, который утверждает непознаваемость Божества, а есть отец Иван из Нижних Васюков, который написал иконку и вывесил ее в своем храме – то можно было бы сказать, что в церковном христианстве есть противоречивое сочетание мистической философии и языческой антропоморфной практики. Но дело в том, что именно Ареопагит строит философию образа. Дело в том, что именно церковные философы говорят о Боге как о Личности… И именно у св. Василия Великого мы встречаем подлинный манифест христианского антропоморфизма: «какое понятие приобрел ты о различии сущности и личности (ипостаси) в нас, перенеси его и в божественные догматы – и не погрешишь»391.
Да, христиане изображают Бога в образе человека. Это не то недомыслие язычников, которое высмеивал Ксенофан392. Бог стал человеком во Христе. Не переставая быть тем, чем Он был, Он стал тем, чем не был. Бог в Своей любви и свободе шагнул к нам. После того, как было усвоено, что «Бога ни видел никто никогда», следует возвещение: «Единородный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил» (Ин. 1,18).
Итак, ни персонализм при понимании Бога, ни изображение Бога Сына в образе человека393 не нарушают и не принижают величие Истока всяческого бытия.
Христианское мышление о Боге и мире не ущербно по сравнению с любой другой онтологией. Напротив, оно вбирает в себя те положительные стороны, которые есть в иных моделях. «Все другие онтологические доктрины представляют из себя лишь отдельные моменты в последовательном развитии онтологического мышления, и потому ни одна из них всецело не отрицается теизмом, а напротив, все они включаются им как неполные выражения одной и той же действительной истины бытия, – пишет православный мыслитель В. Несмелов. – Если материалистический монизм все объясняет из принципа механической необходимости, то теизм не отрицает этого объяснения, а только утверждает, что в нем высказывается неполная правда; потому что кроме механических движений материи, в мире существует и свободная деятельность человеческого духа. Равным образом, если идеалистический монизм, опираясь на двойственное содержание мировой действительности, при несомненной однако связи ее в единое целое, видит в ней откровение безусловной сущности, все производящей из себя, и снова все возвращающей в себя, то теизм не отрицает и этого объяснения мира, а только утверждает опять, что в этом объяснении высказывается далеко неполная правда о мире; потому что хотя мир и действительно является откровением Безусловной Сущности, однако он все-таки не может быть разрешен нашею мыслью ни в последовательный процесс ее саморазвития, ни в сложный ряд ее деятельных состояний. И если, наконец, дуализм, опираясь на самостоятельность мирового бытия, создает из него второе безусловное, то теизм не отрицает и дуализма; он снова лишь повторяет свое прежнее утверждение, что здесь не высказывается полная правда о бытии, потому что мир действительно имеет самостоятельное существование, но его самостоятельность все-таки несомненно условна. Таким образом, для теизма все онтологические доктрины являются отчасти истинными, а ни одна из них не является безусловно ложной»394.
Итак, мы, христиане, согласны с тем, что пантеизм утверждает, но мы не согласны с тем, что он отрицает. Мы не согласны с отрицанием Божественного бытия вне мира.
390 Именно так и восприняла Христа языческая Индия, интерпретировав Его как …цатую аватару Безымянной и Многоликой Божественности.
391 св. Василий Великий. Письма. // Творения. Ч. 6. – Сергиев Посад, 1892, с. 88.
392 «Ксенофан, внушая нам ту истину, что Бог един и безтелесен, мудро заканчивает свою речь такими словами: Всевышний Бог, повелевающий и людям и богам, Един; но тела не имеет Он подобного человеческому, ни духа, сходного с духом смертных… Одарите руками вола и льва и предоставьте им нарисовать красками или, как это делают люди, делать скульптурное изображение Божества: вол изобразит Его под видом вола, а лошадь в виде лошади. Что к этому еще сказать в дополнение? Из живых существ каждое придает Божеству форму бытия, ему самому свойственное» (Климент Александрийский. Строматы V,14). После этого можно оценить исследовательскую честность известного советского религиеборца Бориса Мееровского, и поныне высоко держащего знамя «научного атеизма»: «У истоков атеизма стояли древние греки и римляне. Ксенофан утверждал, что боги созданы людьми по их собственному образу и подобию» (Мееровский Б. Право свободно думать о религии. // Независимая газета. 11.11.1995).
393 Православное богословие и каноническое право (см. определения VII Вселенского собора) ясно запрещают изображение Бога Отца в образе человека – именно потому, что Отец не воплощался.
394 Несмелов В. В. Наука о человеке. Т. 2. – Казань, 1906, сс. 182-183.