Страница 55 из 64
Эти люди приходились мне дальними родственниками. Когда Наодзи немного заинтересовался литературой и поступил в один из токийских университетов, он стал частенько захаживать ко мне. Что до старшего брата, он тоже начинал учиться в Токио, но там у него что-то приключилось с лёгкими, и ему пришлось вернуться. Поэтому среднего брата после окончания школы никуда не отпустили, и он остался помогать отцу, у него было поместье. Так получилось, что университет закончил один Наодзи.
Видимо, Наодзи проникся ко мне доверием. Он написал роман и принёс его мне. Признаться, я не одобрял его желания заняться литературой и находил даже, что это может быть опасно. Поэтому и не хотел хоть как-то поощрять его.
Роман Наодзи не отличался оригинальностью. Он пытался рассказать в нём о своей любви. Писал он и о братьях. Мне это не понравилось, и я прямо сказал ему: «Ты попросту придумал, что твои братья — симулянты. Это видно с самого начала. Это портит роман и доказывает, что ты не можешь быть писателем».
— Что-что?
Он явно не мог понять, что я имею в виду. «Нет, они точно симулянты. Старший брат утверждает, что не бросился со скалы только потому, что там вода замёрзла. Разве так бывает?»
— Почему бы и нет?
Самому мне не доводилось видеть этот водопад во время сильных морозов, но я легко могу представить себе оторопь молодых людей, собирающихся покончить в его водах свои жизни, когда они увидели, что он замёрз.
Наодзи ответствовал так: «Мне кажется странной сама идея тащиться на задворки Никко в такие холода, когда даже водопады замерзают. Те влюблённые, которые кончают свою жизнь, стремятся найти себе место поживописнее и сезон более подходящий. Никто не путешествует умирать к этому водопаду зимой».
— Это, может, и так, но…
— А в истории среднего брата тоже много чего странного. Разве может настоящий сумасшедший уговорить служанку уйти вместе с ним?
— А что тут такого? Может, это служанка подговорила его.
— Вот я и говорю — они заранее сговорились о его сумасшествии.
— В общем, я скажу тебе так. Если заранее исходишь из предположения, что братья твои — симулянты, ничего стоящего не получится. Вот если бы ты сказал, что существует возможность того, что они всё разыграли, тогда, может быть, ещё ничего бы вышло, — сказал я. Потом добавил: «Уж если ты решил про всё это написать, тебе понадобится целая жизнь, чтобы понять — притворялись они или нет. А иначе выйдет ерунда».
Нельзя сказать, что в романе Наодзи совсем не сочувствовал братьям. Он давал понять, что, прибегая к мошенничеству и выбирая себе в жёны женщин не своего круга, они выражали протест против средневековых порядков в помещичьей среде; писал он и о том, что патриархальная семья прежнего образца должна быть разрушена. Но потом его герои теряют свой запал. И получалось, что они проявили мужество только один-единственный раз.
Я почти не общался с братьями Наодзи, не знал, что они за люди, зачем живут, и потому не имел никакой возможности убедиться в том, действительно ли они приутихли.
Наодзи не нравились жёны братьев, он презирал их за неродовитость и необразованность. Он нигде не писал об этом в открытую, но это было видно из того, как по-разному он описывал их и свою собственную возлюбленную. Кроме того, отец этого старого рода вызывал у него откровенное уважение, и Наодзи был совершенно согласен с ним, когда тот говорил о своих сыновьях, как о выродках.
Ладно, про описание братьев ещё хоть что-то можно сказать, но вот история его собственной любви, которая и составляла основное содержание романа, выглядела поистине банальной. Это потому, что его собственные чувства были такими заурядными. Он писал о своих бесконечных свиданиях, происходивших в Токио. Вот они гуляют по Гинзе, вот они смотрят кино… Вообще-то, писать про такие вещи — труднее всего.
Ввиду тех осложнений, которые возникли при женитьбе братьев, самому Наодзи была предоставлена полная свобода действий: ни отец, ни братья не сказали ни слова против, всё прошло гладко. И женился он на девушке, которую описывал в романе. Правда, при сравнении с братьями семейную жизнь Наодзи иначе, как неудачной, назвать было нельзя. Между супругами всё время возникали какие-то скандалы. Хотя, может, это и есть нормальная супружеская жизнь…
Роман Наодзи оказался данью временному увлечению. После университета он поступил служить в одну фирму, перешёл в другую, потом в третью, но никаких успехов не добился.
Жена Наодзи имела странную привычку уходить к родителям после каждой размолвки. Она оставалась верной этому обыкновению и после рождения второго ребёнка, и после того, как старший уже пошёл в школу. Она оставляла детей на попечение мужа, а сама отправлялась к родителям. Поговаривали они и о разводе, хотя и не вполне всерьёз.
После очередного побега жены Наодзи открыл платяной шкаф и обнаружил, что там не хватает некоторых нарядов. Он уже примечал, что тот узелок, с которым она отправляется к родителям, при возвращении становился худее. Поэтому он и решил проверить содержимое шкафа. Он подумал, что самые хорошие платья жена, наверное, отдаёт младшей сестре, но всё равно настроение у него испортилось.
Когда жена возвратилась, он тут же осведомился об исчезнувшей одежде. Она ответила, что не может же она жить в родительском доме и не иметь ничего на смену. Наодзи страшно разозлился. Они снова разругались. Жена снова ушла к родителям.
Теперь Наодзи был по-настоящему взбешён и пришёл ко мне за советом. Я велел ему поговорить с братьями. «Именно это я и собираюсь сделать!» — яростно воскликнул он.
Через несколько дней он снова пришёл ко мне. Вид у него был весьма кислый.
— Съездил в деревню, оставил там детей.
— Что сказали братья?
— Их мнение я знал заранее. Меня удивило другое. Со старшим братом мы поговорили много о чём. И вот он позвал свою жену, велел ей снять с него носки. Пальцы у него до сих пор в язвах. Это он тогда у водопада так обморозился. Когда умирать собрался.
— Неужели?!
— И он абсолютно уверен, что ему удалось избавиться от своих болячек только благодаря тому, что жена ухаживала за ним с утра до ночи.
— Выходит, что дело обстояло совсем по-другому, чем в твоём романе?
— Получается, что так. Но если старший брат утешил меня, то средний — обескуражил. Послушал он меня, послушал, а потом вдруг и говорит: «Что ты расстраиваешься? Моя первая жена у меня на глазах трахалась». Я прямо обомлел. Но больше он мне ничего не сказал.
Признаться, я тоже удивился. Наодзи же, между тем, продолжал свои рассуждения. У него не было уверенности в том, правду ли говорил ему средний брат. Может, он сошёл с ума от того, что она прелюбодействовала? А может, наоборот: с головой у него было не вполне в порядке, и всё это ему привиделось? И эта его фантазия — что-то вроде временного помешательства — до сих пор преследует его? А может, он всё это просто придумал, чтобы утешить Наодзи?
Слова среднего брата напугали Наодзи, и больше он к этому разговору не возвращался. Вместо этого он решил разузнать, как обстояли дела, через старшего брата. О первой жене он спрашивать постеснялся. Наодзи хотел сначала понять про вторую жену, а уже потом попытаться уяснить себе историю с этими оргиями.
Со слов старшего брата выходило, что прислуга не состояла со средним братом в предосудительных отношениях. Когда он попал в психушку, она ухаживала за ним. После того, как с головой у него стало получше, она согласилась выйти за него замуж.
[1950]
Осенний дождь
Где-то в глубине сердца храню я видение лесного пожара на горе, объятой пламенем осенних листьев.
Собственно говоря, я находился в это время не на горе, а в ущелье. Оно было глубоким, горы отвесно вздымались сразу над берегами реки. Небо можно было увидеть, только запрокинув голову.
Небо ещё сохраняло синеву, но вечерние краски уже тронули его. Те же цвета лежали и на белой гальке. Спускаясь с горных высот, покойная тишь багряного леса наполняла моё тело, заставляя предчувствовать скорые сумерки. Воды реки были тёмно-синими. И вот, когда я изумился тому, что эта синева уже не в состоянии отразить лесной багрянец, я увидел, как огненный поток упал в реку. Это не было похоже на огненный дождь или столп искр. Просто стайки огоньков засияли над водой. Но огоньки действительно падали сверху — достигая поверхности воды, они исчезали. Я не видел, как огоньки летели вниз, ибо сами горы были окрашены красным. Я запрокинул голову и увидел, как по небу с невероятной скоростью летят сонмы огоньков. Из-за того ли, что они находились в движении, или же из-за того, что гряды гор справа и слева образовывали нечто вроде берегов, но только узенькая полоска неба казалась мне течением реки.