Страница 50 из 64
Другие женщины, одетые в тонкие летние кимоно, сновали туда-сюда. При виде зонтов они повторяли: «Вот дёшево-то!» Время от времени кто-то из них покупал зонт из этого развала.
Лицо матери было сосредоточенным. Она слегка покраснела. Ёсико стало жаль её. В то же время она сердилась на собственную нерешительность. Ёсико повернулась к матери, желая сказать, что нужно купить первый попавшийся зонтик, и тут она услышала: «Пойдём отсюда».
Мать слабо улыбнулась, потом положила руку на плечо дочери и слегка погладила его, как бы желая стряхнуть с него пыль. Теперь у самой Ёсико появилось такое чувство, как будто ей чего-то не хватает, но через несколько шагов это ощущение прошло. Она сняла руку матери со своего плеча, крепко сжала её. Вот так, покачивая руками в такт шагам, они вышли из магазина.
Это случилось семь лет тому назад, в 1939 году.
Когда дождь забарабанил по гофрированной цинковой крыше домика, Ёсико подумала, что нужно было тогда купить зонтик. Можно было бы порадоваться вместе с матерью, потому что теперь такой зонтик стоил йен сто или двести. Но мать погибла под бомбами в токийском районе Канда, где они тогда жили. И если бы они купили зонтик, он всё равно сгорел бы вместе с домом.
Пресс-папье уцелело совершенно случайно. Дом мужа Ёсико в Иокогама тоже сгорел, но пресс-папье находилось в чемоданчике, где были собраны предметы первой необходимости. Теперь это была единственная вещь, которая напоминала Ёсико о доме.
Вечером под окнами слышались противные голоса соседских девчушек. Они, видите ли, узнали, что за одну ночь можно запросто заработать целую тысячу. Есико взяла в руки пресс-папье, которое она не решалась купить столько времени — когда была одних лет с этими девчонками. Она смотрела на рельеф собаки. Ей вдруг пришло в голову, что во всей разрушенной войной округе не осталось ни одной живой собаки.
[1946]
Слива
Сидя друг против друга перед жаровней с углями, отец с матерью смотрели на только ещё начинавшую распускаться старую сливу и спорили. Отец говорил, что вот уже несколько десятков лет эта слива начинает распускаться с одних и тех же нижних веток, что, мол, она совсем не изменилась с тех пор, как они поженились. Мать же отвечала, что не помнит, каким было дерево. Отцу не понравилось, что мать чувствует по-другому. Мать ещё сказала, что у неё с тех пор не было ни одной свободной минутки, чтобы полюбоваться цветами. Отец сказал, что она очень невнимательна. На этом и пришлось ему закончить свои печальные размышления о том, что человеческая жизнь в сравнении с этой старой сливой — так коротка. И разговор перешёл на новогодние сладости. Отец вспомнил, как второго января он покупал их в кондитерской «Фугэцудо». Мать же утверждала, что такого не было.
— Послушай-ка, я точно помню, как сначала заехал в «Мэйдзи сэйка», а потом мы поехали в «Фугэцудо». И я накупил сладенького и там, и там.
— Насчёт «Мэйдзи сэйка» ты правильно говоришь. Но только не было ещё такого с самой нашей свадьбы, чтобы ты в «Фугэцудо» что-нибудь покупал.
— Это ты загибаешь.
— Может и загибаю, но только никаких сладостей из «Фугэцудо» я не ела.
— Вот те на! Ела ты их, на Новый год ела. Я точно помню.
— Ладно, оставим это. Придумщик ты, вот и всё. Самому-то не тошно?
— Замолчи!
Дочь слушала их перебранку с кухни, где она стряпала обед. Она-то знала, как обстояло дело. Но встревать ей не хотелось. Она стояла у плиты и посмеивалась.
— Ты точно помнишь, что принёс их домой? — мать, кажется, всё-таки признала, что он ездил за покупками в «Фугэцудо». — Но я их не видела.
— Да, я их привёз. Может, в машине забыл?
Память начинала подводить и отца.
— Может, и так… Только не так! Потому что водитель привёз бы их. Не мог он их себе забрать. Это же машина с твоей работы.
— Да, в этом ты права.
Дочь забеспокоилась. И то странно, что мать забыла, как было дело, и то, что отец теряет уверенность под её напором. Отец действительно второго января отправился в магазин, накупил в «Фугэцудо» разных вкусностей. И мать их ела.
На какое-то время воцарилось молчание. Мать всё-таки, кажется, вспомнила. И сказала вполне невинно: «А, ты имеешь в виду эти рисовые лепёшки? Да, было такое».
— Вот видишь!
— Ты тогда столько всего накупил, что я не знала, куда это девать!
— Вот так вот!
— И ты хочешь сказать, что купил эту дрянь в «Фугэцудо»?
— Именно там.
— Да-да-да. Я ещё завернула сладости и кому-то отдала. Интересно, кому?
— Верно, отдала.
У отца повеселел голос — словно гора с плеч свалилась. «Ты, по-моему, отдала их Фусаэ».
— Верно-верно, Фусаэ. Я ещё сказала, чтобы не показывала детям и завернула в бумагу.
— Правильно, это была Фусаэ.
— Точно, мы их подарили Фусаэ.
Перебранке пришёл конец. Отец с матерью пришли к обоюдному согласию и успокоились.
Но на самом-то деле сладости подарили не их бывшей служанке Фусаэ, а соседскому мальчишке. Дочь надеялась, что мать припомнит и это. Но из комнаты, где родители пили чай, раздавалось только позвякивание металлического чайника. Дочь внесла обед.
— Ёсико, ты слышала, о чём мы говорили? — спросил отец.
— Да.
— У твоей матери старческое слабоумие, я совсем измучился. И упрямая какая стала! Я уж тебя попрошу: если она что забудет, ты ей напоминай.
— Да и ты тоже хорош! Правда, насчёт магазина у меня сегодня промашка вышла.
Ёсико хотела было им сказать про Фусаэ, но смолчала.
Дело происходило за два года до смерти отца. После инсульта отец тогда почти перестал ходить на работу.
А что до старой сливы, то первые цветы по-прежнему появлялись на тех же самых нижних ветках. И тогда Ёсико вспоминала о том самом споре про новогодние сладости. Но она не пыталась напомнить о нём матери. Потому что она про это не вспоминала.
[1948]
Белые носочки
Моя старшая сестра была такой доброй. И я не понимаю, почему она умерла в таких мучениях.
Она потеряла сознание вечером, упала навзничь. Кулаки сжаты, руки дрожат. Когда судороги прекратились, казалось, что её голова вот-вот скатится от подушки налево. Из её полуоткрытого рта медленно вылезал белый глист. После я нередко вспоминала, какой он был белый. В эти минуты мне всегда приходят на ум белые носочки.
В её гроб мы положили самые разные вещи. Я сказала: «Мамочка! Мы забыли про носки. Давай мы их положим тоже».
— Правильно, я совсем про них забыла. А ведь у неё были очень красивые ноги.
— Смотри, не перепутай с моими, у неё девятый размер, — напомнила я.
Я сказала про носки не только потому, что у сестры были маленькие и красивые ножки. Я вспомнила про носки вот почему.
Стоял декабрь, мне было двенадцать лет. В соседнем городе проводился кинофестиваль, организованный носочной фирмой «Исами».
Оркестр, над которым развевались красные флажки, добрался и до нашей деревни. Разбрасывали рекламные листовки. Говорили, что среди них попадаются билеты в кино. Поэтому деревенские ребятишки бежали за оркестром и подбирали с земли листовки. Оказалось, что это лишь рекламный трюк: в кино пускали только обладателей этикеток с купленных в эти дни носков. В те времена в нашей деревне кино можно было посмотреть только по большим праздникам. Носки продавались бойко.
Я тоже подобрала листовку с изображением самураев. Ранним вечером я встала в конец очереди в крошечный кинотеатр. Я боялась, что меня туда не пустят.
Контролёр рассмеялся: «Что ты принесла? Это же просто реклама!» Не глядя по сторонам, я отправилась обратно. Понуро стоя у колодца, я никак не могла взять в толк, почему меня не пустили в кино. Мне было очень грустно. Вышла сестра с ведром. Она положила мне руку на плечо и спросила, что случилось. Я закрыла ладонями лицо. Сестра бросила ведро и вышла из дома с деньгами. «Беги скорее!» Поворачивая за угол, я оглянулась. Сестра смотрела мне вслед. Я побежала со всех ног.