Страница 17 из 41
— Воды набралось три полных стакана. Давай в дальнейшем отталкиваться от этого объёма.
Вероятно, я выглядел как учёный-физик, занимающийся проблемами тяжёлой воды для атомных реакторов. Разумеется, количество воды, налитой в три стакана, на порядок меньше, чем объём, выделявшийся при нашем соитии, однако в сравнении с другими случаями оно могло бы объективно отразить реальное положение. Так мне представлялось.
Саэко наклонила голову:
— Я думала, что воды из меня вышло меньше, но, похоже, это не так.
Я постарался успокоить женщину:
— В следующий раз узнаем точно: без перемен, больше, меньше. Мне казалось, что уже стало немного меньше.
За окном послышался шум сильного дождя. Издалека донеслись раскаты грома.
Лирическое отступление
В те времена, глядя на Пепе и Пипи, я каждый раз вспоминал басню Эзопа «Канарейка и летучая мышь». Вы наверняка читали её.
Летучая мышь, обращаясь к сидящей в клетке и поющей по ночам канарейке, спрашивает, почему та не поёт днём. Канарейка отвечает, что не поёт днём потому что боится, что её поймают люди. На что летучая мышь замечает, что следовало быть осторожной раньше, до того, как её поймали, а не сейчас, когда она уже сидит в клетке. Смысл басни таков — когда всё свершилось, поздно о чем-то сожалеть. То есть, после драки кулаками не машут.
Лёжа с мерными стаканчиками на циновке у ног Саэко, я ощущал, будто Пепе и Пипи, пойманные где-то на Аравийском полуострове или в Северной Африке и привезённые потом в Японию, преподают мне теперь уже ненужный урок, суть которого изложена в басне. В такие моменты я чувствовал безотчетное раздражение, и мысленно говорил Пепе и Пипи, что мораль сей басни относится не ко мне, а к тем, кто уже попал в клетку, поэтому этот урок (который они мне преподали) я верну им. Не уступая мне ни на йоту, Пепе и Пипи возражают в своем ультразвуковом диапазоне и смеются надо мной.
— А сами-то? Что с возу упало, то пропало, разве это не о вас?
Вот как? Значит, и я попался в ловушку… И я могу посмеяться печальным смехом вместе с Пепе и Пипи, в их ультразвуковом диапазоне.
Однако продолжим рассказ.
Писсуар
Мы продолжали вполне серьезно измерять объём воды, выделявшейся из тела Саэко, ориентируясь на исходные три стакана. Я подползал к ногам Саэко и, будто кланяясь, наполнял стаканы параболической водой. Но, сколько бы я ни кланялся и не молил богов, количество воды не увеличивалось. Более того, оно понемногу сокращалось. Сначала было три стакана, а в третьей декаде августа стало всего лишь два с половиной. Я даже переворачивал и поднимал тело Саэко, словно искал места прокола в автомобильной шине. Ничего необычного я так и не обнаружил. Но вода всё-таки иссякала.
Я похудел. Появилась одышка. Заведующий Судзуки с иронией заметил: «У тебя что-то так ввалились щёки, будто ты до сих пор участвуешь в нашей акции». Тётушки-внештатницы хрипловато-вкрадчивыми голосами твердили: «Вы живёте один и потому, вероятно, плохо питаетесь. Может быть, зайти помочь?» Ежеутреннее хоровое исполнение гимна компании повергало меня в усталость. В конце августа воды стало только два стакана.
Было первое воскресенье сентября.
Поднявшись в сумерки на красный горбатый мост, я почувствовал, что ноги у меня такие тяжелые, будто налились свинцом. Опершись на перила моста, чтобы отдышаться, я увидел, что в тёмно-голубом небе на небольшой высоте летает пара каких-то существ, похожих на половинки чёрных носовых платков. Может, померещилось?
Чернильные пятна то приближались к поверхности воды, то отдалялись от неё. Это были Пепе и Пипи. Они впервые свободно летели в японском небе. От долгого сидения в клетке грудные мышцы у них ослабели, и им было трудно в полную меру работать крыльями, поэтому порой казалось, что они вот-вот рухнут на речную поверхность; но всё же они, собравшись с силами, опираясь на воздух, снова взмывали вверх.
Саэко в расстройстве пояснила:
— Вернулась из магазина и вижу, что дверца клетки открыта! Думаю, что это дело рук бабули. Она не раз твердила, что летучие мыши — вестники несчастья, и потому их следует выгнать из дому.
— Они не улетели далеко, я только что видел, как они кружат вокруг горбатого моста! Они даже подлетали ко мне.
Мы высунулись из окна, выходящего на реку Кигосигава, и в течение некоторого времени наблюдали за полетом Пипи и Пепе. Саэко сказала, что, может быть, это и к лучшему:
— Видно, в клетке им трудно спариться, может быть, у них получится на воле. Постепенно они восстановят способность летать, а потом уж и до любви дело дойдет.
Послушай, ты ничего не слышишь? Что-то вроде ультразвуковых волн…
Я подумал, что это Пипи и Пепе подняли свой писк в районе красного горбатого моста. Вскоре летучие мыши исчезли в темноте под мостом. Вероятно, дружно уцепились за какую-нибудь из опор и повисли вниз головами.
В тот вечер набрался только один стакан воды.
В соответствии с объёмом жидкости, в три раза уменьшилась моя радость, которую я испытывал от омовения тепловатой водой, изливавшейся из тела Саэко во время наших объятий. Сколько ни обнимайся и сколько ни отжимай после этого полотенца, три раза есть три раза. Когда воды было втрое больше, ощущения я испытывал более острые; теперь всё это вспоминалось как нечто очень далекое, полузабытое. Я спрашивал себя: а куда, собственно, делись две трети прежнего объёма воды?
У Саэко в туалете на втором этаже был замечательный писсуар, прямо-таки раритетная вещь. Писсуар для мужчин, на который прежде я не обращал никакого внимания, теперь стал вызывать у меня повышенный интерес. Это было воронкообразное устройство из зеленовато-голубого фарфора, украшенное искусным изображением пиона. Меня терзали острые подозрения — а что, если этим писсуаром пользуется какой-то другой мужчина?
К тому же, я вдруг заметил, что когда я прихожу к ней после моего двухдневного отсутствия, изображённый на внутренней поверхности пион всегда характерно поблескивает, будто смоченный водой. Как собака-ищейка я сунул туда свой нос, пытаясь обнаружить соответствующие следы. Однако никаких доказательств добыть не удалось, поскольку Саэко регулярно тщательно протирала писсуар, словно он был вазой для цветов.
Дверь той кабинки туалета, где стоял писсуар, не была закрыта на задвижку. Саэко сказала мне, что эту задвижку называют «обезьянкой». Когда я сказал об этом Саэко, она ответила вопросом на вопрос: «Что это с ней случилось?» В её словах мне послышалась какая-то фальшь.
А не заглядывает ли в этот дом другой мужчина? Может быть, он не любит летучих мышей, и поэтому не бабуля, а сама Саэко выпустила Пепе и Пипи на волю? Не появился ли новый ключ, который тайком от меня помогает Саэко избавляться от переполняющей её воды? Вероятно, он крупнее и сильнее меня. Возможно, этот тип со смехом уменьшил объём воды на две трети, а третью её часть, из сочувствия и жалости оставил мне? Что же до Саэко, то её, вероятно, можно понять, если она считает, что главное — избавление от воды? Похититель воды!
Теперь, приходя в дом Саэко, я каждый раз измученными глазами оглядывал «хозяйство»: не появились ли цветовые отметины на зеленовато-голубом фарфоре, нет ли каких-либо следов на дверной задвижке-«обезьянке». К тому времени, объём воды, которой до недавнего времени был набран ровно стакан, вскоре уменьшился до половины.
Наклоняясь к ногам Саэко, я не смог обнаружить больше ни капли. Дело дошло до того, что однажды ночью я даже устроил засаду под красным горбатым мостом. Я хотел поймать с поличным ненавистного похитителя воды. Никто, однако, не появился. Вокруг моста лишь беспорядочно кружили Пепе и Пипи и смеялись надо мной своими пронзительными высокими голосами, распространявшимися, как сверхзвуковые волны.
Ливень
Однажды дождливым утром, в середине сентября, когда я ещё крепко спал, из деревни позвонила мать. Она сообщила, что, конечно, о настоящем выздоровлении речь не идёт, но её всё-таки подлечили и выписали из больницы. Когда я выразил радость по этому поводу, мать заметила: «Что-то голос у тебя такой кислый!» Она умолкла, словно ожидая моей реакции на её слова. Мне представилось её высохшее, слабое, болезненное ухо, прижатое к телефонной трубке далеко-далеко от меня.