Страница 55 из 189
- Вряд ли из этого выйдет хоть какой-то толк... - дядя Эдвард устало опустился на жесткую скамью и прислонился спиной к стене. - Фу, ну и вымотали меня эти ученые! Просто ноги не держат! А уж как у меня руки чесались тряхнуть кое-кого из них - этого словами не описать! Знаете, раньше я с определенной долей насмешки смотрел на наших придворных поэтов и музыкантов: каждый из них настолько неистово стремится быть первым стихоплетом при дворе или же лучшим сочинителем музыки, что описать тамошние козни и интриги почти невозможно! Страсти кипят, словно вода в котле! А пообщавшись немного с членами нашего ученого совета, да и с тремя этими профессорами, я понял, что глубоко заблуждался! Как оказалось, среди излишне ученой братии идут такие склоки и выяснения отношений, что на их фоне придворные дрязги поэтов и музыкантов выглядят милыми детскими шалостями!
- Греховный мир, неутоленные страсти... - покачал головой настоятель.
- Отец Маркус, - дядюшка выглядел несколько смущенным. - Я приношу вам извинения за шум, гам и доставленные неудобства...
- Ничего, сын мой, жизнь нашей обители никогда не была спокойной.
- А этот шумный, которого звать, кажется брат Винчеус... - снова подал голос Ланьеж, тот солдат, что приехал с дядюшкой. - Кто он такой?
- Вообще-то он самый обычный гений... - вздохнул дядя Эдвард. - Увы, со всеми возможными недостатками, присущим таким людям. Множество изобретений, удивительные открытия - и в то же самое время сложный характер, который окружающим выносить трудно, а частенько и просто невозможно. Кроме того, подобные люди не желают понимать, что в этом мире не все идет так гладко, как им бы того хотелось... Вот и здесь та же самая история: все проблемы или неудачи наш гений заливал вином, а то и уходил в запои на несколько месяцев. В один далеко не прекрасный момент, находясь в очередном изрядном подпитии, он устроил в ученом совете даже не скандал, а жуткий скандалище с мордобитием, сжиганием бумаг, разбиванием стеллажей с колбами и ретортами... В общем, тогда много чего произошло. Говорят, некоторые из ученых мужей все еще вздрагивают, вспоминая о том кошмарном дне. Дело закончилось тем, что разругавшись со всеми, с кем только было возможно, этот человек ушел от мира в самый удаленный монастырь для того, чтоб отныне ему никто не мешал заниматься любимым делом. К тому же лишний раз ему тут никто не нальет. Почти не сомневаюсь: к этому времени у нашего гения уже есть немало достойных работ, только вот гордость не позволяет ему предоставить их на рассмотрение в столицу...
- А наш спутник, профессор Турьен? - похоже, Ланьежу хотелось составить представление о каждом из трех ученых.
- Талантливый человек, который по праву занимает место в ученом совете... - дядюшка потер пальцами виски: похоже, от шумной дискуссии ученых у него разболелась голова. - Может, он и не хватает звезд с неба, но зато вовсю помогает многим из тех, кому трудно пробиться, а еще он в состоянии отличить подлинный талант от пустого бахвальства. Во всяком случае, я отношусь к профессору Турьену с должным уважением.
- А второй из монахов? Брат Якуб...
- С этим несколько сложнее. Знаток множества языков, талантливый исследователь, у которого, увы, имеется слабое место - страсть к увлечению оккультными и запретными науками, а там при должном желании можно нарыть такого!.. Короче, он много чего сумел узнать, причем кое-что из тех знаний находится под строжайшим запретом. Я не могу понять причины, но так вышло, что после множества прекрасных научных трудов, по достоинству признанных во всем мире, этот человек написал книгу, которую кроме как пособием по самой черной магии и не назвать! К тому же он умудрился еще и издать этот кошмар на свои деньги, причем большим тиражом... В общем, через недолгое время все проданные экземпляры стражникам пришлось собирать по домам излишне любопытных читателей, и при том (для большего ума) пересчитывать зубы покупателям этой дряни. Что же касается самого ученого писаки, то ему, и верно, грозил костер. Кстати, именно за это решение очень ратовал Церковный совет - дескать, в этом случае аутодафе будет как нельзя более кстати! Самое, мол, подходящее место, для любителей подобных знаний и богопротивных писулек!.. В итоге выбор у провинившегося ученого оказался небольшой: или костер на площади Небес, или долгое покаяние в монастыре. Думаю, понятно, к какому решению пришел наш общий знакомый, и пусть скажет спасибо, что дело обошлось без пожизненного заключения в монастырской тюрьме ....
Площадь Небес... После этих слов у Андреаса уже привычно сжалось сердце, а перед глазами вновь возникли два костра и черный дым, стелющийся над площадью.... Именно там, на этой проклятой площади погибла Нарла, самая удивительная девушка на свете, которая по-прежнему жила в его сердце. И хотя с той поры Андреасу не раз говорили, что в его чувствах к рыжей колдунье было куда больше приворота и магической присушки, чем искренней любви, но верить в это молодому человеку не хотелось - если ты хоть однажды любил без памяти, то всегда надеешься, что чувства были искренни и взаимны.
Конечно, позже Андреас и сам стал интересоваться колдовством, которое окружающие связывали с именем Нарлы. Это желание разобраться в сути происходящего было связано с тем, что он пытался доказать не только себе, но и остальным, как все они глубоко ошибаются насчет подлинных чувств его погибшей невесты. Уже находясь в монастыре, Андреас перечитал немало книг по любовной магии ( благо здешней библиотеке могли позавидовать многие хранилища книг), и в итоге вынужден был признать: как это ни печально, но невеста, и верно, сделала все, чтоб он стал кем-то вроде мягкого воска в ее нежных и сильных руках, полностью покорного ее воле и словно связанный с ней невидимыми нитями. Можно сказать, что в то время Нарла и Адриан стали единым целым, а в таких случаях утрата одного из партнеров воспринимается оставшимся как невосполнимая потеря, после которой раз и навсегда теряется смысл жизни. Конечно, если бы родители молодого человека вовремя не сняли с сына часть наведенного колдовства, а потом и он сам не понял бы, что под крышей храма происходит пусть и медленное, но излечение и очищение, то, скорей всего, к этому времени Андреас или сошел бы с ума, или же его уже не было на свете...
Пусть все обстояло именно так, но все равно девушка так и не уходила из его дум, и часто Андреас вспоминал то недолгое время, которое считал самым счастливым в своей жизни. Бывало, что при мысли о погибшей любви начинало болеть под левой лопаткой...
И хотя в лице Андреаса ничего не изменилось, дядя сразу понял, в чем дело. Обернувшись к Ланьежу, он с досадой вздохнул:
- Мы тут сидим, болтаем, а я из-за этого галдежа ученых людей совсем позабыл о наших раненых! Как из головы вылетело... Ланьеж, как говорится, не в службу, а в дружбу, сходи в лазарет и расспроси врачей о том, как себя чувствуют наши раненые. Поговори и с нашими парнями, может, им что-то нужно... Потом доложишь мне.
- Слушаюсь... - и солдат вышел из комнаты, а дядюшка посмотрел на Андреаса.
- Теперь что касается тебя, дорогой племянник... Надо вновь признать, что ты меня удивляешь: все это время простоял, не произнеся ни единого слова! Года полтора назад ты бы здесь и пяти минут не продержался, удрал куда подальше под первым же благовидным предлогом, но перед этим успел бы довести до белого каления каждого из присутствующих профессоров.
- Отец Маркус, я могу идти? - Андреас смотрел на отца настоятеля.
- Он вам еще нужен? - отец Маркус повернулся к дядюшке Эдварду. - Если нет, то...
- Конечно, нужен! - дядя глядел на племянника уже без улыбки. - Или ты, мой дорогой родственник, считаешь, что я позвал тебя лишь для того, чтоб полюбоваться на твою недовольную физиономию? Так я на нее еще в Лаеже нагляделся полной мерой. Заодно и твоим родителям сообщил, что ты жив, здоров, полон благостности и немного похудел. А сюда я пригласил тебя за тем, чтоб ты, обормот, был в курсе происходящего. Правда, на столь скандальное выяснение отношений меж учеными мужами я никак не рассчитывал, но все возможные нюансы трудно предугадать.