Страница 2 из 12
Вживую или по телефону. Восстановил детали. Так сказать, этапы большого пути. Он очень хочет вернуть, как говорится, эту часть нашего прошлого. Считает, что молодежи просто необходимо знать историю, но не может никого найти. А ты для него просто кладезь.
— Клад, видимо. Кладезь бывает кладезем чего-то.
— Ты не выебывайся. Ты просто скажи, нравится тебе идея или нет?
— Ну нравится, — вяло ответил Максим, который знал, что все эти «проекты», как правило, сходят на нет с такой же скоростью, с какой возникают. За его плечами были десятки таких «инициатив», которые никуда не приводили.
— Ты ведь многих знал?
— Знал многих… Вот только где теперь искать этих многих? Я ведь не поддерживаю ни с кем никаких отношений. На то они и эмигранты, что их теперь ищи-свищи.
— Слушай, там деньги реально хорошие заплатят. Кроме того, это серьезный контракт. Будет твоя книга — твоя и только твоя. Все лучше, чем ночами чужое говно редактировать. Ты же мечтал вернуться в литературу.
— Я тебе говорю про объективные трудности, а ты продолжаешь меня уговаривать.
— Ну, трудности… трудности везде есть. Короче, я этому человеку дал твой телефон. Он сам позвонит. Вы с ним поговорите и все обсудите. Человек он забавный — с легким криминальным прошлым.
— Да уж куда забавнее.
— Ну, с кем не бывает, — обиделся за одноклассника То-лик.
— Со мной, например, — хмыкнул Максим.
— Э-э, от сумы да тюрьмы… В общем, ты не против, чтобы он тебе позвонил?
— Ты дал ему мой телефон, а теперь спрашиваешь, не против ли я? А что если бы я был против?
— Но ты же не против.
— Да, Толик, с логикой у тебя всегда было зашибись. Ну ладно. Пусть звонит.
Максим собрался положить трубку, но спохватился.
— Эй! Алло! А зачем ты меня про завтра спрашивал?
— Блин! Хорошо, что напомнил, — обрадовался Толик. — Я же с фильмом запускаюсь. У меня завтра что-то типа кастинга. Ты ведь когда-то на актерском учился?
— Было дело.
— Слушай, будь другом. У меня, понимаешь, глаз совершенно замылился. Ходят какие-то мальчики-девочки из театральных вузов. Как однояйцевые близнецы. А на меня уже спонсоры давят. Давай, говорят, запускайся. Приди завтра. Я больше никого не могу застать. Глянь свежим взглядом, а?
— Но ведь я даже сценария не читал!
— Да ты просто талант оцени! А фактуру я и сам выберу.
— Ладно, — согласился Максим скрепя сердце — после предложения с книгой отказываться было неудобно.
— Заметано, старик. 14.00 на проходной ГИТИСа. Жду. Я там по дружбе комнату занял.
Максим повесил трубку и пошел на кухню. Банку с кофе так и не нашел. Сделал себе просто крепкий чай. Вернулся и уселся за компьютер. Через десять минут телефон снова зазвонил.
— Ну? — лениво спросил Максим в трубку, уверенный, что это снова Толик.
На том конце что-то зашуршало.
— Я с Максимом Терещенко говорю? — раздался незнакомый мужской голос.
— Да, — растерялся Максим.
— Это по поводу книги. Вам только что звонил Толя Комаров. Я не разбудил?
— А-а… Да нет… Я просто как-то не ожидал, что вы так быстро перезвоните.
— Ну а что время зря терять? Тем более я сейчас в Толиной квартире.
— Да? — удивился Максим. — А Толя где?
— И Толя здесь.
— А что ж он вам просто трубку не передал?
— Он сказал, что это будет неудобно. Мол, надо немного выждать, чтобы у человека было время подумать.
— Узнаю Толика.
— Так вы согласны?
— Я, конечно, могу попробовать, но… трудности с материалом. Я ни с кем из «Глагола» после эмиграции не виделся. Даже не общался.
— Это плохо, — грустно сказал голос. — А кого вы знали?
— Да многих. Купермана, Файзуллина, Авдеева… А с Блюменцвейгом так просто на одном курсе в литинституте учился.
— Ого, — заметно повеселел голос. — Это круто меняет дело. Значит, даже с Блюменцвейгом учились?
— Ну да. Мы даже играли в одной баскетбольной команде. Как-то раз выступали против сборной МАИ и…
— Толя, надеюсь, сказал, сколько мы заплатим? — перебил ностальгические воспоминания голос.
— Да… то есть нет. А сколько?
— Пятнадцать тысяч.
— Рублей?
— Да ну что вы! — фыркнул голос. — Долларов, конечно. Аванс — пять тысяч. Вас эта сумма устраивает?
— Более чем.
— Тогда я на вас рассчитываю. Это ведь очень интересная тема. Диссидентская культура, ее разрушительная сила, развалившая Советский Союз и приведшая народ к свободе и демократии. Все в таком вот дискурсе. Вы же многих знали. Найдите их. Порассуждайте вообще на тему малоизвестной литературы того времени. Ну и так далее. Я вас не ограничиваю в выборе имен. Только без знаменитостей. Ну только если вскользь.
— Хорошо, — сказал Максим. — Я готов попробовать. Только все же… можно один вопрос?
— Конечно.
— Неужели это кого-то сейчас интересует?
— Уверен. Иначе бы не было заказа.
— Какого заказа?
— Сверху.
— Сверху? — удивленно протянул Максим, недоумевая, кого наверху мог заинтересовать «Глагол» и писатели третьего эшелона.
— А вы хотели, чтоб снизу? — хохотнул голос, — В общем, у меня есть ваш мобильный. Я с вами свяжусь. Удачи.
— До свиданья… А как вас зовут?
Но в трубке уже раздались короткие гудки.
Максим отложил телефон, закурил и задумался.
«Глагол»… Ха! Антисоветский самиздат конца семидесятых. После которого полетело много голов. Большинство, как водится, полетело в Израиль. Но где их теперь искать? Где искать все эти романы, повести, рассказы, стихи? Да и сам «Глагол» был отпечатан в количестве ста экземпляров, и у Максима его не было. Прошло-то… бог мой! — тридцать пять лет. А кто там участвовал-то?
Максим уставился куда-то в пространство и стал вспоминать. Из тех, кто участвовал в составлении «Глагола», он лично знал только Купермана, Авдеева и Файзуллина. Но лучше всех он знал Блюменцвейга, с которым приятельствовал еще со времен учебы в институте. Все глагольцы оказались под колпаком у КГБ и довольно быстро вылетели из России. Вылетели рейсом Москва — Мюнхен. Естественно, с билетами в один конец. Максим, кстати, был одним из тех, кто провожал всю эту шумную ватагу в Шереметьево. Что удивительно, с тех пор он никого из них не видел. Хотя сам позже тоже эмигрировал.
«А ведь и вправду, любопытно было бы их найти», — подумал Максим и услышал, как на кухне щелкнул чайник.
II
Ах, Привольск-218, Привольск-218…. С грустной улыбкой вспоминаю твои кривые мощеные улочки, зелень кипарисов на центральной улице, шум морского прибоя и теплый южный ветер. Ноздри щекочет дурманящий запах акаций, а тело обволакивает прохладная тень твоих домов. Слышу шуршание раскаленного песка под ногами, пронзительные вопли чайки и басовитые гудки проплывающих вдали кораблей… А стоит закрыть глаза, как передо мной сразу встают загорелые девушки в белых панамках и разморенные жарой туристы. Они обмахиваются газетами и носовыми платками. Воздух наполняется пестрой разноголосицей языков, наречий и диалектов… Я помню тебя, Привольск-218… А помнишь ли ты меня?
Согласитесь, приятно было бы начинать мемуары с такого красивого вступления. Но увы! Если бы кто-то и надумал описать свое детство, проведенное в Привольске-218, ему бы пришлось вспомнить совсем другое. Потому что в Привольске-218 отродясь не водилось ни кривых мощеных улочек, ни кипарисов, ни акаций. А уж о теплом южном ветре и вовсе лучше не заикаться. Память, конечно, склонна к некоторой поэтизации нашего прошлого, но всему же есть предел.
Нет, улицы Привольска-218 (а их было всего две — Ленина и Коммунистическая) тоже были кривыми, но не из-за древности укладки, а просто потому, что проектировщики ошиблись в расчетах, а асфальтоукладчики беспробудно пьянствовали, пока клали дорогу. И поскольку жизнь не математика, то минус на минус в итоге дал не плюс, а жирный минус. То есть кривизна получилась двойной степени. При этом поверхность улиц действительно слегка напоминала мощеные мостовые, но опять же по той простой причине, что битум при доставке на место то ли разворовали, то ли пропили — в итоге асфальт растрескался и превратился в череду рытвин и ухабов. Шум морского прибоя тоже отсутствовал, ибо до моря от Привольска-218 было как пешком до Луны, но зато его с успехом заменял шум комбината по утилизации химических отходов. Дурманящего запаха акаций тоже, увы, не имелось. Но зато был запах все тех же химотходов. И дурманили они, надо сказать, не хуже акаций. Не было и прохладной тени домов. Во-первых, потому что и домового было всего пять: два одноэтажных под магазины, два жилых многоэтажных и одинокое здание НИИ в центре города. А во-вторых, потому что лето в Привольске-218 было нежарким и коротким. Зато зима — сырой и долгой. Так что прохлады и без прохладной тени хватало. А уж если кому-то вдруг и понадобилась бы прохлада в сухой летний день, он мог ощутить ее, прислонившись к пупырчатому бетону здания НИИ.