Страница 250 из 294
Ксения кивнула растерянно, быстро достала из-за спины самострел и зарядила его спышными движениями. То расстояние, что разделяло ныне отряд Владислава и преследователей, было для ее глаза невелико. Главное, успеть сбить цели с лошадей до того, как всадники въедут в небольшую рощицу, к которой погнали коней, заметив позади преследователей, стараясь укрыться меж тонких стволов и длинных ветвей от стрел самострелов, от пуль, что могли быть пущены из стволов тяжелых пищалей в руках хлопов.
Ксения вскинула самострел и прицелилась во Владислава, стараясь попасть стрелой в местечко сразу под шеей, обрывая нить жизни или навеки обездвиживая намеченную цель, как когда-то советовал ей Лешко. «Анджей», повторяла она себе снова и снова, как заведенная, «я не могу потерять его. Не могу потерять сына, когда уже утратила все, что было так дорого. Только не он…»
— Стреляй! — громко прошипел Лешко, заметив, что Ксения замерла нерешительно. — Ты дашь ему уйти?! Он увезет Андруся за стены замка, спрячет его от тебя, и ты никогда не сумеешь вернуть его себе, как бы ни пыталась сделать то. Никогда! Так что не медли, стреляй!
Легкая дрожь прошлась от затылка вдоль позвоночника по спине. Если она не убьет Владислава, если не пустит стрелу, Андрусь никогда не будет с ней. Никогда не будет ее. Он никогда больше не заснет подле нее в постели, прижавшись к ней. Никогда не позовет ее: «Мама!». Никогда не обнимет ее своими тонкими пока ручонками. Никогда не прыгнет в ее руки с верхней ступени крыльца, встречая с верховой прогулки. Она не увидит, как он растет, как мужает, превращаясь в маленького мужчину. Никогда… Владислав не позволит то, лелея в себе слепую обиду на нее за ту вину, что стояла меж ними ныне.
Если же она пустит стрелу, то у нее есть возможность провести остаток дней, сколько бы ей ни отпустил Господь, с Андрусем, своим сынком, которого она выносила в своем чреве, ощущая сильные толчки, у постели которого сидела в дни и ночи, когда тот хворал. Они уедут с Лешко прочь из этих земель, скрываясь от всех, увозя с собой тайну об убийстве ордината здешних земель, что случилось однажды в рассветную пору.
Андрусь… Владислав… Тяжелы чаши весов. Палец замер в напряжении на спусковом курке. Руки словно оледенели на морозе в одном положении, как и сердце.
— Стреляй! — шипел ей разум голосом Лешко, а сердце застыло в груди, умолкло в ужасе, впервые не стало возражать разуму, пораженное тому, что могли сотворить руки по его приказу.
Это все уже было когда-то. Удаляющийся всадник в прицеле ее самострела. Чужие пальцы поверх ее. Пущенная в спину стрела, несущая смерть на остром острие. Темный силуэт на земле, у копыт валаха, ошарашенного той пустотой, что вдруг образовалась в седле на его спине.
Быть может, потому Ксения так быстро среагировала на движение справа от себя, развернулась и направила стрелу в грудь совсем другого мужчины, что замер в тот же миг. «Касенька…», сорвалось с его губ в удивлении, а потом глаза сузились в остром и злобном прищуре, заострились черты лица. Холопы замерли за их спинами, во все глаза глядя на пана и пани, что схлестнулись взглядами.
— Убьешь меня? — глухо спросил Лешко, не делая ни малейшей попытки выбить из ее рук оружие. — Убьешь? Ради него — меня?
— Прости… — прошептала Ксения, отчетливо понимая, что проиграла эту борьбу. Молчаливое сердце победило разум вместе с его доводами и причинами. Победило и осталось в проигрыше само, осознавая те потери, что придут с этим решением.
И она выпустила стрелу. Но не в спину Владислава, а в ствол дерева, до которого только спустя время доехал тот. Она видела, как он помедлил, задержался у молодого дуба, выдернул стрелу, а потом развернул валаха, чтобы взглянуть через простор снежного поля, разделяющий их, на нее, гордо замершую с самострелом в отдалении.
Остановись, молила тогда Ксения беззвучно. Видишь, я уступаю тебе. Отдаю тебе самое дорогое, что только у меня есть, в знак моей любви к тебе, что тлела в сердце все эти годы и ныне распалилась пожаром от касания твоей руки, от одного взгляда твоих глаз. Остановись. В знак того, что осталось в твоем сердце от любви ко мне, некогда прощающей мне все. Остановись…
Но видимо, не расслышало его сердце безмолвный зов Ксении, потому как Владислав, задержавшись у края рощицы всего лишь на короткий миг, скрылся в ее черноте, уводя за собой своих людей. Увозя с собой ее сына. Разбивая ее сердце…
Ксения тогда вернулась в дом сама не своя, бледная, молчаливая, села за стол и уронила голову на сомкнутые перед собой руки. Прежде чем приехать на двор, она заезжала в небольшую церквушку, службы в которой посещала, где исповедовалась и принимала причастие, несмотря на косые взгляды Ежи. Впервые тишина храма, прерываемая едва слышным треском свечей, не принесла покоя в душу, впервые молитва не устранила смятения души. Отчего так? Отчего она нынче совсем одна, а душа тихо стонет внутри тела, словно вдовица над телом убиенного мужа? Быть может, все верно, так и должно быть? Ведь Анджей по вере чужой ей, крещенный в чужую веру, и даже за той чертой им не суждено быть вместе. Знать и жить отныне суждено раздельно по воле Божьей? Впустить в душу смирение перед волей Божьей, сказал Ксении тогда священник, выслушав без доли удивления ее сбивчивый рассказ, принять поступок мужа и покориться, как и положено жене. Но отчего-то именно сейчас ей не хотелось верить этим словам, которые ей твердили с малолетства. Почему-то нынче и не хотелось склонить голову, принимая чужое решение. Решение, против которого так отчаянно протестовала ее душа.
И вернее будет сказать, что это именно она, Ксения, решилась на то, на что никогда бы ни пошла ранее — выступить против недоли, рискнуть переменить ее, попытаться преодолеть те препоны, что снова встали на ее пути, внося в сердце тоску и отчаянье. Потому ведь так легко приняла решение при визите Эльжбеты, что приехала спустя несколько дней на двор Ежи, желая проведать соседей да вести последние разузнать. Ксения второй раз за последние годы видела такие бурные слезы вдовы, когда болтливая Збыня поведала той, что маленького панича увезли паны из вотчины, а пани ходит будто тень по дому молчаливая да печальная. Эльжбета тотчас же смекнула, что за пан приезжал на двор, додумалась, почему от Ежи до сих пор нет вестей, и Ксении не осталось ничего иного, как подтвердить слова холопки и страшные подозрения Эльжбеты.
— Что ты делаешь тогда тут?! — набросилась на Ксению, выплакав слезы, Эльжбета. — Ты — причина того, что стряслось, тебе и править все! Ты обещала мне когда-то, клялась, что не позволишь, чтобы Ежи худо было, а сама только по полям да лесам скачешь, горе свое выветриваешь? О сыне забыла? О Ежи, что отцом тебя в дом взял? Дочерью перед всеми назвал себе на погибель… Где он ныне, мой соколе? Что с ним?
Но Ксения не сразу сумела ответить ей, ошарашенная тем, что открылось ее взгляду, когда плащ Эльжбеты, в который та куталась, несмотря на то, что в гриднице было хорошо топлено, распахнулся и открыл на обзор округлость живота. Вдова была в тягости, и, судя по всему, уже отходила более половины положенного срока.
— Ты тяжела… — растерянно произнесла Ксения, и Эльжбета развязала плащ, бросила его на пол, присела на лавку подле своей собеседницы, тотчас успокоившись, словно упоминание о тягости заставило ее забыть свой гнев.
— Верно. Думала, что срок мой женский к закату пришел, что зашло мое бабское солнце. А потом грудь потяжелела, тошнота замучила… живот вон попер… Я и с лестницы прыгала, и даже квашню тяжелую с тестом поднимала, аж руки тряслись… Крепко сидит. Не вытравить…
— Не вытравить?! Что ты? — схватила за руки Эльжбету Ксения. Та только горько усмехнулась.
— После Пасхи Святой сын мой из Менска приезжает во главе вотчины встать. Учеба его к концу подошла. Что за радость его ждет? Позор матери? Братом ублюдка стать? Скоро толки поползут, коли не прикрыть срама моего. В летах я, а забылась, как молодица какая-то без головы. Думала, Ежи приедет, переговорим все, решим… а ныне… Да и страшно мне, Кася, сорок лет и зим повидала уже. Я старуха, а вот надо ж — на сносях… какая я мать?!