Страница 27 из 105
И ниже — ответ.
“Доктор Сайх учит: рожденное не людьми должно считаться свободным”.
— Это относилось только к зверью?
— Что именно? — Колон осторожно потянул носом.
— “Рожденное не людьми должно считаться свободным”.
— А-а-а, доктор Сайх… Я встречался с ним трижды. По его афоризмам можно написать еще три подобных книги. Учение доктора Сайха так же просто, как шум листвы, оно должно будить даже сумеречное сознание крестьянина.
Колон опять осторожно потянул носом.
В библиотеке остро пахло сыростью, пылью, крысиным пометом, но и еще что-то заносило слабеньким сквозняком — что-то неопределенное, что-то, несомненно, внушающее тревогу.
— А это!?
Хлынов взглядом указал Колону на стену.
В метре от пола (возможно, это сделал лежащий человек) жирным углем было начертано имя Кая и так же жирно перечеркнуто крест накрест.
Колон понимающе кивнул.
Не оглядываясь, они покинули библиотеку.
Коридор, сужаясь, как труба, уходил вдаль. Это был большой, это был богатый отель. Он строился из расчета не на двух жильцов. Он и сейчас внушал почтение своими размерами, и все же они, Колон и Хлынов, были его единственными жителями.
— Тсс…
Хлынов остановился.
Тишина.
Мертвая бешеная тишина.
Вдруг что-то звякнуло, вдруг что-то упало… Пискнула перепуганная крыса, вывалившись из-под полуоткрытой двери, зашелестели на сквозняке лохмотья облезающих обоев…
— Тсс…
Теперь Колон прижал палец к губам. Он остановился перед разбитой стеклянной дверью. Пол перед ним был засыпан кривыми и острыми, как листья фыи, осколками.
Этот запах…
Они переглянулись: свеча! Кто может жечь свечу в пустом отеле?
Преодолевая внезапную нерешительность, несколько боком, выставив вперед левое плечо, Хлынов шагнул в дверь.
Когда-то здесь был бар, сейчас это место напоминало место погрома.
— Тсс… — Хлынов остановился.
— Крысы… — шепнул Колон.
— Свеча… — возразил Хлынов.
Крысы не жгут свечей, крысы предпочитают грызть свечу, если уж она попала им в зубы. Хлынов вышел из квадрата освещенных сзади дверей и спросил по-французски:
— Есть тут кто?
Никто не ответил.
То же самое Хлынов спросил по-саумски.
Справа что-то щелкнуло, опрокинулось. Хлынов резко повернул голову и увидел человека.
Кресло под человеком было низкое, совсем черное, почти невидимое в потемках бара. В первый момент Хлынову показалось: человек в нелепой позе просто висит в воздухе, лишь потом он увидел — кресло.
— Кто вы?
Колон шумно дышал за плечом Хлынова.
Почти сразу они увидели второго человека.
Он, второй, лежал на пыльном полу в неловкой позе внезапно упавшего человека.
“Он пьян! — не поверил себе Хлынов. — Они оба пьяны!.. В Сауми? В наше время?..”
Но запах алкоголя не оставлял никаких сомнений.
“Если люди в Сауми объявляются хито — вредными элементами — только за то, что они взяли лишнюю горсть риса или накинули на плечи платок машинного производства, то как могли пить в отеле эти двое? По недосмотру солдат?.. И не они ли подбросили под дверь картонку с жирно перечеркнутым именем Кая?..”
Он повторил:
— Кто вы?
Человек в кресле медленно поднял голову. Круглое лицо с резко выпирающими скулами, расширенные зрачки — видел ли он их? Но человек выругался:
— Мерде!
— Вы француз? — спросил Хлынов.
Неизвестный не ответил. Пошарив рукой по полу, он извлек из-под кресла плоскую фляжку.
— Вы здорово рискуете, — заметил Хлынов. — Там, под креслом, может оказаться змея.
— Мерде! — это все, на что хватило неизвестного.
Хлынов прошел к окну. В полутьме он ударился бедром о край стойки. Деревянная рама разбухла, ее заело. Пришлось вышибать раму креслом.
На Хлынова дохнуло влажным горячим воздухом.
Рассеянный свет упал на пыльную, оцинкованную, захватанную руками стойку. Сдвинутые в угол, большей частью разбитые столики и кресла, битые и еще целые бутылки и фляги, сплющенный проржавевший магнитофон… Под догорающей свечой на стойке лежал автомат…
Как ни был слаб свет, Хлынов сразу узнал лежащего в кресле человека.
Круглое лицо с выпирающими скулами, четкие, будто прорисованные морщины, вызывающе высокий для саумца лоб, узкие щеки, вдруг вздрагивающие от нервной пляски сведенных судорогой мышц; в расширенных алкоголем зрачках остро, как солнечная пыль, мерцали и гасли желтоватые дикие искры; наконец, многим знакомая злая треугольная складка над переносицей.
Тавель Улам.
Преследователь. Драйвер. Упорный смертный.
Хлынов мельком глянул в окно.
Мир за окном не изменился. Дымил во дворе костерок, над костерком торчала деревянная рогулька с подвешенным котелком. Несколько ящиков из-под патронов, все та же цифра на них — 800. Солдаты с коричневыми повязками на рукавах. В отдалении, у ворот, маячили такие же фигурки.
Как брат другого попал в пустой отель, со всех сторон окруженный солдатами? Что значит эта картонка, подсунутая им под дверь? Почему Тавель Улам не нашел для развлечений другого, более удобного места?
— Пхэк! — негромко выругался Колон. — Они перепились. Я им завидую.
— Это Тавель, — кивнул он на спящего в кресле. — Он изменился. Я помню его другим.
Колон вдруг заторопился:
— Идем. Их развлечения — это их дело. Мы прилетели в Сауми ради другого. Слишком большая роскошь лететь так далеко, чтобы беседовать с алкоголиком.
3
Ширмы, расставленные без всякого порядка, делали зал Биологического Центра похожим на лабиринт.
Бессмыслица, возведенная в абсолют.
Бессмыслица ли?
Из узкой боковой щели, из полутьмы, бесшумно выскользнул, заковылял к журналистам прихрамывающий маленький человечек со злым сморщенным лицом, собранным в кулачок.
— Цан Су Вин!
Карлик, бесшумно ступая, подошел загадочно, загадочно и вежливо улыбнулся. Колон, в белой рубашке, расшитой нелепыми нейлоновыми розочками, возвышался над ним как башенный кран. Цана Су Вина это нисколько не смутило. Цан Су Вин ожидал вопросов, он готов был ответить на любой вопрос. Он глядел сразу на обоих, его раскосые глаза держали в поле зрения сразу и Хлынова и Колона.
— Цан Су Вин, — негромко спросил Хлынов. — Вы действительно уверены в том, что другому не угрожает никакая опасность?
— Доктор Сайх учит, опасность внутри нас. Доктор Сайх учит: хороший человек всегда побеждает опасность, — заученно и вежливо ответил помощник Улама.
— А это? — спросил Колон.
Он вынул из кармана картонку, найденную под дверью номера. Он впился глазами в карлика.
Цан Су Вин не спросил, откуда у них картонка. Хиттон пуст, сказал он, но в таком большом городе, в таких больших руинах вполне могут укрываться отдельные хито — вредные элементы. Хито — враги, бесстрастно пояснил цан Су Вин. Хито — извечные враги. Но их существование не предлог для волнений. Особенно для другого.
Не имеет значения, сказал он.
Бесконечно сузившиеся косые глаза цана Су Вина не выражали ни беспокойства, ни интереса. Если он что-то и знал, это оставалось его знанием. Своей вежливостью и бесстрастностью цан Су Вин ставил журналистов на место. Они приглашены в Хиттон, но это еще не значит, что они могут понимать, что происходит в Хиттоне.
Вслух он сказал:
— Не имеет значения.
— Кай Улам становится популярной фигурой, — грубовато заметил Колон. — Не бывает так, чтобы не нашлось маньяка, желающего пальнуть в популярную фигуру. — Цан Су Вин ему откровенно не нравился. — Когда мы увидим другого?
Он, Су Вин, точно не знает. Но Кая Улама ждут. Когда Кай Улам придет, они, несомненно, его увидят.
— Знает ли генерал Тханг о подобных картонках?
— Не имеет значения.
— Разве подобные знаки не означают опасности?
— Не имеет значения.
Бесшумный, серый, как летучая мышь, цан Су Вин и чувствовал обстановку как мышь. Серый и маленький, вежливый и незаметный, он отступил в нишу.