Страница 68 из 69
Стоило мне упустить случай вновь овладеть ее губами, руками, телом, и я терзался ускользнувшим раз и навсегда драгоценным мгновением. Желание жгло меня, моя страсть стала привычной, как время от времени возникающее чувство голода. Смутно я ощущал унизительность своего рабства. Когда я уходил работать, оставляя ее дома, в душе у меня воцарялся покой. Но проходило время, и мало-помалу образ Глэдис начинал бередить мои мысли.
Так было и сегодня.
Воздух застыл. Я раздумывал над тем, поджигать или нет очередную кучу хвороста. Солнце коснулось края туманной дымки, окрасив ее в алый цвет, и длинные тени легли на сверкающий снег. Мне хотелось рассеять наступавшие сумерки ярким пламенем костра, но я боялся, что он прогорит не скоро и я не скоро вернусь к любимым губам, рукам, объятиям…
Она приближалась по обочине дороги внизу холма. Сердце мое охватила любовь и жалость, сквозь которые, как языки пламени, прорывалась страсть. Маленькая темная фигурка — единственное живое существо среди раскинувшихся на мили заснеженных полей и блестевших рощ. Появление Глэдис было неожиданным и не могло не вселять тревогу, просто ли она гуляла или искала меня.
Она вошла за ограду и стала подниматься по склону с безразличным видом, какой всегда бывал у нее, когда она искала меня где-нибудь вне дома; она шла не глядя на меня, расслабленной походкой, словно не желая показать, что ищет именно меня.
— Привет, — сказала она, подходя. Тон ее был обычным, но дыхание — прерывистым. Остановившись за несколько шагов от меня, она села на груду хвороста, устало опустив плечи.
— Работай. Не обращай на меня внимания! — добавила она.
— Рад тебя видеть. Рад, что ты пришла.
— Ах, мне так надоело сидеть дома.
Я подошел к ней:
— Я только и думал, что о тебе.
— Правда? — Тон ее был безучастным, но ласковым. — И что же ты думал?
Трудно было выразить словами мои смутные мысли или, скорее, желания. Я присел рядом.
— Не стоит прерывать работу из-за меня.
Она сидела расслабленно, и мне была видна длинная, плавно изогнутая линия ее спины. Колени ее были тесно составлены, короткая юбка едва прикрывала их. Ни единой морщинки на юной, стройной шее; длинные ресницы бросали тень на гладкую кожу щек. Губы были полуоткрыты. Сердце мое забилось вожделением, но ею сейчас владели, вероятно, совсем иные чувства, и это делало ее отчужденной, далекой. И как раз потому, что она словно ускользала от меня, она становилась еще более желанной, и я едва ли не готов был взять ее силой.
— Здесь красиво, правда? — сказала она. — Но мне не хотелось бы мешать тебе. Просто посижу, посмотрю, как ты работаешь…
— Я люблю тебя, Глэдис.
— Да? Об этом-то ты и думал? — спросила она уже более мягким тоном.
— Отчасти.
— О чем же еще, скажи.
Голос ее звучал ласково, но как бы издалека. Она обернулась ко мне, и ее голос и взгляд внезапно лишили меня воли противиться.
— Я люблю тебя. Я думал о тебе и хотел тебя, — сказал я и положил руку на ее колено.
— Что ж, я здесь.
— Но ты пришла не за этим…
— Да, но какая разница.
Не важно, что она чувствовала, но она не сказала «нет». Она была в моей власти и признала это. Но я не мог не помнить о нашем уговоре — не заводить пока ребенка.
Вид у Глэдис был рассеянный; искушение становилось все сильнее. Я не мог положиться на себя и обнять ее, как бы мне того хотелось, — это было бы насилием, но я и не мог отпустить ее. Опустившись перед нею на землю, я обнял ее колени, прижался к ним.
— Я хочу тебя, — сказал тебя, — хочу каждую минуту. И это не проходит.
— Почему не поступить, как тебе хочется? — спросила Глэдис — мой ласковый враг, воплощенный соблазн. Она сидела спиной к свету, но я видел темный блеск ее глаз.
— Нет, — ответил я, — не сейчас. Нам нельзя пока иметь детей.
Колени ее задрожали.
— Ты хочешь ребенка.
Сердце заколотилось у меня в груди, и я еще крепче прижался к Глэдис. Красота ее была как порыв ветра, срывающий с вожделения лукавые одежды соблазна. Уговор, бывший помехой, внезапно превратился в моего союзника.
— Да, — сказал я. — Я люблю тебя и хочу иметь от тебя ребенка, но ты, Глэдис, как же ты…
— Не беспокойся обо мне, если хочешь меня.
— А ты… ты хочешь этого?
— Да, хочу.
Я поднялся и взял ее за руки:
— Пойдем со мною.
Мы вошли в густую тень под деревьями. Снег под нами был мягким, и красный туман сплетенных ветвей окутывал нас. Глэдис не сводила с меня глаз. Она была моей жертвой, ласковой и кроткой. Всем своим сердцем, всей страстью я приник к ней. Наслаждение было безгрешным, как сон, и совершенным, как смерть.
Стало темнее, похолодало. Я попытался разжечь хворост, но огонь гас. Когда я вернулся к Глэдис, она сидела на поваленном стволе березы, опустив голову, обхватив колени руками.
Я подошел и нагнулся к ней:
— Что случилось? Что? Ты жалеешь?
Она покачала головой. Умоляя ее сказать хоть слово, я коснулся ее руки — она дрожала.
— Это главное, чего я хотел, — сказал я.
— Ты уверен? — шепотом спросила Глэдис. — Если нет…
Голос ее пресекся.
— Все замечательно, — сказал я. — Ты очень красивая. У нас есть мы, и нам больше ничего не нужно. Одной страсти мало, и единственный выход — создать нечто общее, со своим будущим…
— Я пришла сказать тебе, — заговорила Глэдис, словно не слыша меня. — Я больше не могла молчать. А потом, когда увидела тебя, так и не решилась, потому что ты считал меня верной нашему уговору. А я… я ничего не делала, чтобы не забеременеть, с тех пор, как мы почти поссорились тогда, в мае, перед отъездом. Ты сказал, что я не твоя собственность и ты не собираешься распоряжаться мною. Ты заставил меня подумать о себе. И я стала думать. Это была не месть — внутренне отдалиться от тебя. Быть самой собою — вот чего мне захотелось, быть собою ради себя, чтобы не беспокоить… чтобы не угождать тебе. Да, конечно, мне хотелось и угодить тебе, пожертвовать чем-нибудь ради твоего поместья, твоей алии…
Она прижалась ко мне щекой.
— Впрочем, я даже не знаю, кому я хотела угодить, — сказала она. — Все так запуталось… Но у меня будет ребенок. Я беременна. И ты должен простить меня.
— Что ж, так даже лучше, — сказал я и стал целовать ее, говоря, что люблю, что рад. Наконец она словно очнулась, успокоилась, и я крепко обнял ее.
Пламя широкими языками вздымалось над пылающим хворостом. Веяло жаром, и яркий свет выхватывал нас из темноты, сомкнувшейся вокруг невидимой стеной. Я старался убедить Глэдис в том, что было совершенно ясно мне самому, я был так счастлив каждое мгновение сознавать, что, обнимая ее, я обнимаю и то, что она несет в себе — частицу нас обоих, — так счастлив, что слова казались ненужными.
— Это сделает нас более сильными, — говорил я. — В этом наше оправдание. Теперь мы действительно здесь. Островитяния больше не сон, хотя раньше она мне такой казалась.
— Мне тоже.
— Теперь она принадлежит нам обоим — тебе и мне — и соединяет нас. Теперь у нас есть все. Нечто большее, чем наше чувство друг к другу, делает нашу любовь крепче. Понимаешь, Глэдис?
— Да, именно об этом я и думала. Но мне следовало сказать тебе раньше.
— Не важно. Просто я почувствовал себя окончательно счастливым на месяц позже, но теперь — все равно. Твое молчание и было твоим бунтом. Ты правильно сделала, что поступила по-своему. В этом проявилась…
— Знаю, ты хочешь сказать, что в этом проявилась моя ания.
— Я хотел сказать — любовь.
— Это одно и то же. Любовь — наша ания.
Мы возвращались запоздно, когда луна стояла уже высоко.
Станея вручила мне полученное днем письмо. Письмо от Дорны. Глэдис пошла наверх.
Я вскрыл конверт и прочитал:
Джон!
Я уже давно знаю, что Джон женился, а недавно мой внучатый дедушка рассказал мне, какая Гладиса красавица и какой она умный и тонкий человек. Я желаю им обоим полного счастья. И я тоже счастлива знать, что Джон поселился в Островитянии с достойной спутницей. Я приеду поздравить его и Гладису, но позже — по причине, о которой Джон, наверное, догадывается. Неделю назад у меня родился второй ребенок — мальчик. Мы оба чувствуем себя хорошо. Теперь у меня двое сыновей.
Иногда я думаю так: то, что не удалось нам с Джоном, от чего мы отказались, может осуществиться, но иначе. У Джона тоже может появиться ребенок, и наши дети встретятся. И если он захочет, мы можем познакомить их, когда они будут достаточно взрослыми для ании. Нам стоит хотя бы подумать над этим.