Страница 17 из 25
В операционной на большом столе с закрытыми глазами лежит доктор Маринус. Бубнит себе под нос какую‑то барочную мелодию.
Илатту кисточкой смазывает нижнюю челюсть учителя пахучим маслом и каким‑то женским кремом.
Пар поднимается от кувшина с водой; огонь отражается от острого лезвия бритвы.
На полу тукан склевывает бобы из оловянной миски.
Сливы горкой высятся в терракотовой миске — цвета чуть затуманенной синевы.
Илатту оповещает малайским бормотанием о прибытии Якоба, и Маринус открывает один недовольный глаз.
— Чего?
— Мне хочется посоветоваться с вами о… об одном деле.
— Продолжай бритье, Илатту. Советуйтесь, Домбуржец.
— Я бы предпочел наедине, доктор, как…
— Илатту — это и есть наедине. В нашем крохотном уголке Мироздания его знания анатомии и патологии уступают только моим. Разве что вы не доверяете тукану?
— Ну, тогда… — Якоб понимает, что ему придется рассчитывать на молчание ассистента так же, как молчание Маринуса. — Меня немного заинтересовал один из ваших учеников…
— Какое вам дело, — открывается другой глаз, — до госпожи Аибагавы?
Якоб смотрит в пол:
— Никакого. Я просто… хотел поговорить с ней…
— Тогда почему вы здесь и говорите со мной?
— …поговорить с ней без десятка соглядатаев, следящих за нами.
— Так. Так. Так. То есть вы хотите, чтобы я устроил вам тайное свидание?
— Вы намекаете на какую‑то интригу, доктор, а на самом деле…
— Ответ: «Никогда». Первая причина: госпожа Аибагава — не продажная Ева для снятия зуда от вашей адамовой чесотки, а дочь джентльмена. Вторая причина: даже если бы госпожа Аибагава согласилась пойти в дэдзимские «жены», а на это она никогда…
— Я знаю, доктор, и, клянусь честью, пришел сюда не…
— …не согласится, то шпионы доложили бы об этой связи через полчаса, после чего мое, с таким трудом полученное разрешение обучать, собирать экспонаты и проводить исследования здесь, в Нагасаки, будет отозвано. Так что проваливайте. Опорожняйте яйца comme a la mode[23]: через деревенских сводников или предаваясь греху Онана.
Тукан стучит клювом по оловянной миске и произносит: «Гр-рубый!» — или что‑то похожее.
— Господин Маринус, — Якоб краснеет, — вы, к сожалению, неправильно истолковали мои намерения. Я никогда бы…
— На самом‑то деле, похоть вызывает у вас даже не сама госпожа Аибагава. Вы теряете голову от одного только вида «восточной женщины». Да-да, загадочные глаза, камелии в волосах, то, что вы принимаете за кротость. Я повидал не одну сотню одурманенных белокожих мужчин, погружающихся в эту же самую сладостную пучину.
— Но в моем случае вы не правы, доктор. У меня нет…
— Естественно, я не прав. Домбуржец обожает свою Жемчужину Востока лишь как благородный рыцарь: приходит на помощь обезображенной деве, отвергнутой ее соотечественниками! Славный Рыцарь Запада, единственный, кто пришел в восторг от ее внутренней красоты!
— Доброго дня, — Якоб более не в силах выдерживать это словесное бичевание. — Доброго вам дня.
— Уходите так скоро? Даже не предложив взятки, которая у вас под мышкой?
— Это не взятка, — полуложь, — а подарок из Батавии. Я надеялся, — теперь понимаю, что глупо и напрасно, — завязать дружеские отношения со знаменитым доктором Маринусом, и потому Хендрик Звардекрон из Батавского общества порекомендовал мне привезти вам ноты. Но, как я сейчас вижу, невежественный клерк недостоин вашего августейшего внимания. Я более не побеспокою вас.
Маринус пристально смотрит на Якоба.
— Что это за подарок, если даритель не предлагает его, пока ему что‑то не понадобилось от одариваемого?
— Я пытался отдать его вам при нашей первой встрече. Вы захлопнули крышку люка перед моим носом.
Илатту обмакивает лезвие в воду и протирает его клочком бумаги.
— Вспыльчивость, — признается доктор, — иной раз берет верх надо мной. А кто… — Маринус нацеливает палец на нотную папку, — …композитор?
Якоб читает заглавие: «Шедевры Доменико Скарлатти для клавесина или фортепиано, избранное из коллекции манускриптов, собранной Муцио Клементи… Лондон, которые можно приобрести у господина Броудвуда, изготовителя клавесинов, на Грэйт-Палтни-стрит, Голден-сквер».
Кричит дэдзимский петух. Громкий топот доносится с Длинной улицы.
— Доменико Скарлатти, да? Долгий он прошел путь, чтобы попасть сюда.
Безразличие Маринуса, подозревает Якоб, слишком нарочитое, чтобы быть искренним.
— Теперь ему предстоит не менее долгий обратный путь, — Якоб поворачивается к двери. — Не смею больше вас тревожить.
— О-о, подождите, Домбуржец. Дуться вам не к лицу. Госпожа Аибагава…
— Не куртизанка, я знаю. Не представляю ее себе такой. — Якоба так и подмывает рассказать Маринусу об Анне, но он не доверяет доктору до такой степени, чтобы открыть ему свое сердце.
— А какой, — спрашивает Маринус, — вы ее себе представляете?
— Как… — Якоб ищет подходящее сравнение. — Как книгу, обложка которой завораживает и очень хочется посмотреть страницы. Ничего более.
Сквозняк распахивает скрипучую дверь лазарета.
— Тогда позвольте сделать вам предложение: вернитесь сюда к трем часам, и у вас будет двадцать минут в лазарете на знакомство со страницами, которые госпожа Аибагава соблаговолит вам показать, — но дверь при этом останется открытой все время, и как только вы выкажете хоть на йоту меньше уважения, чем выказали бы своей сестре, Домбуржец, мой гнев будет вселенским.
— Тридцать секунд встречи за каждую сонату… слишком уж дешево.
— Тогда вам и вашему подарку известно, где находится дверь.
— Сделка не состоялась. Доброго вам дня, — Якоб выходит и щурится от поднимающегося к зениту солнца.
Он идет по Длинной улице к Садовому дому, останавливается и ждет, стоя в тени.
В это жаркое утро цикады стрекочут очень уж громко и пронзительно.
Под соснами смеются Туоми и Оувеханд.
«Дорогой Иисус, — думает Якоб, — как же мне здесь одиноко!»
Илатту не послан ему вслед. Якоб сам возвращается в больницу.
— Ну что же, по рукам. — Бритье Маринуса закончено. — Но мы должны обдурить шпиона. Моя лекция после обеда будет о человеческом дыхании, и я предполагаю наглядно иллюстрировать свои слова. Я попрошу Ворстенбоса прислать вас в качестве демонстратора.
Якоб слышит собственный голос: «Согласен».
— Поздравляю, — Маринус вытирает руки. — Маэстро Скарлатти, если позвольте?
— Но вознаграждение выплачивается по исполнении.
— О? Моего слова джентльмена недостаточно?
— Буду у вас без пятнадцати три, доктор.
Фишер и Оувеханд замолкают, как только Якоб входит в бухгалтерию.
— Приятно и прохладно, — говорит вошедший, — здесь, по крайней мере.
— А по мне, — Оувеханд поворачивается к Фишеру, — жарко и муторно.
Фишер фыркает, как конь, и удаляется к своему столу, самому большому.
Якоб, надев очки, оглядывает полку, где должны лежать гроссбухи последнего десятилетия.
Только вчера он вернул туда тома с записями, начиная с 1793 года и заканчивая 1798–м, а теперь их там нет.
Якоб смотрит на Оувеханда; Оувеханд мотает головой в сторону сгорбившейся спины Фишера.
— Вы не знаете, где находятся тома с девяносто третьего по девяносто восьмой годы, господин Фишер?
— Я знаю, где что находится в моем кабинете.
— Тогда соблаговолите сказать, где найти гроссбухи с девяносто третьего по девяносто восьмой годы?
— Зачем они вам понадобились… — Фишер оглядывает кабинет, — конкретно?
— Чтобы продолжить работу, порученную мне директором Ворстенбосом.
Оувеханд нервно бубнит себе под нос мелодию какой‑то веселенькой песенки.
— Ошибки, — Фишер выделяет каждое слово, — здесь, — пруссак с грохотом кладет перед собой кучу книг, — случаются не потому, что мы обманывали Компанию, — он запинается, — а потому, что Сниткер запретил нам вести точные записи.
23
Обычным способом (лат.).