Страница 67 из 70
Борис подошел к яме. Киллер бездыханно лежал в луже лицом в грязь. Борис посмотрел на небо. Он не верил в знамение, однако небо снова ниспослало ему помощь — Лена была жива…
Он все еще стоял, глядя на пятнистое от туч небо, и он не видел, как черные грязные руки медленно выползали из могилы. Неведомая сила подняла ликвидатора. Крюк попрощался с
Канарами, но не с человеком, по чьей вине он единственный раз в жизни облажался. Руки киллера вцепились в ноги Бориса, из последних сил Крюк дернул на себя и потащил Бориса вниз. Киллер затащил его в яму и, подобно смертельно раненному зверю, сделал свой последний бросок. Крюк сбил Бориса с ног и накрыл его своим телом. Борис отчаянно бил киллера рукояткой "беретты" по лицу. Он забыл, что из пистолета можно стрелять.
Крюк не чувствовал ударов. Все его безжизненное тело превратилось в один нервный рецептор. Его руки дотянулись до горла Бориса, чтобы сжать его мертвой хваткой…
Борис опомнился. Нажал на курок. Вторая пуля пробила сердце киллера. Крюк услышал знакомый звук сквозь туман. Это был звук его смерти.
Борис высвободился от трупа и вылез на поверхность. Его одежда, заляпанная грязью и кровью киллера, больше походила на кучу дерьма. Лена была здесь. Она обняла его, рыдая.
— Ну что ты плачешь? Все, я разделался с убийцей твоих детей, — сказал Борис. — Я тоже жив.
Борис делал то, чего от него ждали. Неотложные дела засасывали. Когда он разобрался с Крымом, он понял, что многое из того ужаса, что случился в Киеве, произошло именно из-за Крыма.
Дела не отпускали. Казалось бы, в самой благополучной зоне Матушки — Киеве — не должно было быть проблем, но их было хоть отбавляй. Прослышав о болезни Матушки, конкуренты прощупывали ее фирму, а когда не стало Кутателадзе, они обнаглели совсем.
В одной из подведомственных клану Матушки гостиниц, в кабинете директора, разорвалась бомба. Ни с того ни с сего стали одолевать чиновники из налоговой инспекции. С чьей-то подачи они устроили аудиторские проверки в коммерческих банках, подотчетных Матушке, и выявили кучу нарушений. И что самое странное — чиновники не брали взяток. Борис был сыт всем по горло, но это было еще не все. Нагрянули какие-то эмиссары из Ватикана с требованием возврата предоставленных кредитов. Они приехали в неподходящий момент, когда киевские боссы назначили сходку. Поэтому Борис отказался встретиться с итальянцами.
Повестка дня сходки была известна Борису заранее — передел сферы влияния. Он не сомневался в том, что Отцы откроют встречу словами скорби о безвременно ушедшем Роланде Кутателадзе, оплоте Елены Александровны Родионовой. И если они увидят, что Борис не идет на уступки, то начнут действовать сообща, а если они поймут, что он идет на уступки… будет то же самое.
Борису было над чем подумать, но все мысли его были о Елене. Он не мог часами решать насущные деловые проблемы, зато мог часами сидеть у Елены, правда, она никого не хотела видеть, даже его. Приходилось довольствоваться утомительными беседами с психиатром в парке резиденции. Все его речи сводились к признанию полного своего бессилия.
— Средство и препараты, которыми я располагаю, — заводил психиатр свой скучный монолог, — не гарантируют исцеления. Я гарантирую лишь правильный диагноз. Могу с уверенностью сказать — ей нужна смена обстановки, а лучше — смена места жительства. Здесь все, даже стены, напоминают ей о горе. Перед столь сильным душевным потрясением лекарства бессильны. Здесь может помочь лишь чудо. Как бы странно это ни звучало из уст профессионального материалиста… Кстати, знал я одного волшебника от медицины… Профессор Чанг Жу. Его орудие — иглоукалывание. Мы познакомились с ним на симпозиуме в Германии. Сам он хуа-цао — китаец без родины. Живет в Бангладеш, на границе с Индией. Практиковался в Европе. Результаты поразительны… А мы, как видите, толчемся на одном месте.
И это было так. Лена была в ужасном состоянии. И только Бог знал, как ее исцелить. Бориса поджимали обстоятельства. На него давили со всех сторон, ожидая распоряжений.
Лисовский и Матлашенко
вовсю готовились к войне.
БеСПеКа выжидала. Борис же
плевать хотел на
этот маскарад,
но
делал вид, что шугает ситуацию.
И
вот-вот выдаст инструкции. На самом
же деле он думал только
об одном — о ней, о том, как оградить
ее
от
всего этого
дерьма. Надо было что-то решать. Время
не ждало.
Тусклый свет дневных ламп резал
Борису
глаза. На центральном проходе угрюмого помещения
стоял
пожилой человек в белом халате, санитар, с
которым Борис
заключил сделку.
—
Давайте выбирайте поскорей. Я боюсь,
как
бы не нагрянул патологоанатом, черт бы его побрал! — Санитар поторапливал.
—
Эти двое, — показал Борис.
—
Добро, забирайте, только побыстрее увозите этих жмуриков, — прохрипел медбрат.
—
Они точно подлежат кремации?
—
Здесь не задерживаются те, у кого есть чувство юмора.
—
Поможете мне донести их до багажника.
—
За те деньги, которые вы мне дали, я
бы
сам стал покойником, если бы так не любил жить.
Они вывезли две каталки с аккуратно зачехленными телами и уложили трупы в багажник автомобиля.
—
Ну, счастливо, — попрощался санитар и не спеша зашаркал к массивной железной двери с надписью " МОРГ". Он вошел, подошел к выключателю и вырубил свет. На мгновение стало совсем темно, но скоро зеленые глазки крохотных лампочек, встроенных в холодильные камеры, исполосовали мрак. У санитара сердце ушло в пятки, он вновь увидел клиента.
—
Вы чего не уехали, что-то не так? — с дрожью в голосе спросил санитар. Взгляд Бориса показался ему страшным. К горлу подступил комок.
— По логике вещей я должен был тебя убить, — тихо сказал Борис, — но я этого делать не буду. — Он сунул ему еще деньги: — Живи и молчи. — Борис достал из кармана какой-то листик и показал его санитару, Это был снимок. У санитара подкосились коленки. На фотографии было все его семейство, включая внучонка. — Забери и помни о них, — шепнул Борис, — и знай, что я о них тоже вспомню, если твой язык вдруг развяжется.
Мед брат был уже не рад, что впутался в эту историю. Борис обошелся с ним жестоко, но не мог поступить иначе. Он знал ребят, которые могли выдавить слово даже с немого,
Правильнее было бы избавиться от свидетеля. Борис уехал, оставив его живым, У него не было уверенности в старике. Уверенность — термин для идиотов, но Борис не хотел коллекционировать грехи.
Борис стал большим боссом. Это поняли все. В их среде не предусматривался акт инаугурации. Все оценили великодушие Сумцова. Подхалимы, улучив повод для лизоблюдства, принялись слагать панегирик незлопамятному Папе, который простил даже Лисовского,
Все произошло само собой. Никого не удивило, что новый биг-босс сел на трон при живой Матушке. Она была не в себе. Поговаривали, что она никогда не выйдет из транса. К тому же Матушка не составляла завещания. Ее не подсиживали наследные принцы "престола". Борис имел все права, быть может, даже потому, что не хотел их иметь.
Он стал боссом и занялся делами. Он действовал, и у него получалось. Он сохранил империю, но делал это не для себя. Его конечной целью было другое — вырвать Елену из бездны психического срыва, вернуть ее к реальности. В амплуа крестного отца он чувствовал себя временщиком.
Рассудок обязательно вернется к Елене, но она никогда больше не будет Матушкой. Он бросит все это к чертям собачьим, они уедут вдвоем, в глушь, в какой-нибудь захолустный провинциальный городок. Они купят себе большой дом с садом и будут жить тихо, замкнуто, уединенно. Он будет, как в былые времена, ухаживать за садом. А дело… Пусть Лисовский станет боссом, он ведь мечтает об этом. Только бы Лена выздоровела.