Страница 88 из 91
- Я понял, - покивал головой аль-Мамун. - Это последовательно. Если бы я считал себя вещью, я бы и на жизнь смотрел, как вещь. Но мне тут рассказали, что ты, оказывается, очень мучился совестью. Я ведь правильно понял, что именно совесть приказала тебе сбежать от убийцы брата, невестки и малолетнего племянника?..
С огромным удовлетворением Абдаллах пронаблюдал, как бледные пальцы стискивают край рубашки. Бледно-серые глазищи смигнули - но на скулах только желваки проступили. Молчишь?..
- А вот это мне кажется непоследовательным. Ты либо про долг должен вспомнить, либо совестью не мучиться. Так мне кажется. Не хочешь определиться?
- А надо?
- Очень может пригодиться, - мягко заметил аль-Мамун.
При дворе и в городе делали ставки: как казнят нерегиля. Быстро или медленно. Снесут ли голову, или предварительно отрубят руку, поднявшуюся на верующих. Или вовсе распнут, а потом четвертуют - как от века поступали с государственными преступниками и предателями.
- Я не буду, - процедил нерегиль.
- Как знаешь, - усмехнулся халиф в ответ.
Они снова помолчали. В тополе над крышей шумел ветер.
- Можешь попросить меня о чем-нибудь, - сухо сказал аль-Мамун.
Тут нерегиль сник, и стало видно - узник не спит, причем давно. Покусав губу, Тарик опустил голову еще ниже и разродился просьбой:
- Прошу разрешения отослать госпоже Майесе письмо с извинениями.
Аль-Мамун медленно поднялся со своей подушки. Посмотрел на коленопреклоненного, ждущего, стрункой хребта дрожащего нерегиля. С наслаждением произнес:
- Отказано.
И вышел из комнаты.
Иван, зал приемов Умм-Касра, не блистал роскошью. Простой сводчатый потолок, старая штукатурка по стенам. Роспись изображала стоявших спиной к спине танцовщиц: кокетливо поднимая ярко-зеленые юбки ярко-красной туфелькой, они наклоняли через вздернутое плечико золотые кувшины с вином. Волнистые локоны обвивали изящные головки на тонких шеях, улыбались полные карминовые рты. У девушки с кувшином, что плескала рубиновой влагой прямо напротив Абу аль-Хайра, не хватало края косы с затейливой изумрудной заколкой - кусок штукатурки отвалился вместе с краской.
Роспись шла высоко над головами выстроившихся вдоль стен людей - хаджиб с помощниками как раз заканчивали разгораживать зал длинными веревками, выравнивая строй присутствующих.
По спине текло - то ли от волнения, то ли от сырой дождевой мглы, что пропитала сумерки, одежду и волосы. По самшитовой изгороди сада бил дождь, листики мелко дрожали под барабанной дробью капель. Волглый туман скрадывал ряд кипарисов и одиноко торчащий над крышами тополь. С моря дуло и несло мохнатые серо-черные тучи. Басра зимой, что вы хотите...
Кстати, несмотря на погоду, в какую только дома сидеть и греться у огня, ему доносили, что в Басре все толпятся на площади с помостом, а на окружающих улочках и вовсе не протолкнуться. Все балконы и окна раскуплены за большую цену еще неделю назад. От Умм-Касра до города всего-то пути по каналу аль-Файюм - так состоятельные люди загодя расставили скороходов, чтоб те немедля оповестили, как отойдет от причала дворца лодка с приговоренным. Не мокнуть же столько времени на улице в ожидании зрелища, в самом-то деле...
Напротив, под облупившейся виночерпательной красавицей, стоял и мялся на коротких ножках эмир Басры. Должность он купил еще у доброй памяти вазира Фадла ибн Раби, а сам был, понятное дело, из местных купцов. Как человеку невоенному, ему непривычны были положенная на приемах черная фараджийя жесткого сукна, черная же рубашка и черная хлопковая туника. И широкая ременная перевязь с длинным тяжелым мечом - меч на эмире Басры воистину смотрелся, как на ишаке боевое седло.
На свободном пятачке перед тронным тахтом сворачивали ковер четверо слуг-фаррашей. На ковре целовали землю и приветствовали эмира верующих - кое-кто и с почетной подушкой под задницей - сановники и знать. Ковер сворачивали, ибо халиф приказал стражникам привести нерегиля. Мда, Тарику за его художества ковра не полагалось. Точнее, полагалось, но не такого вида. Для нерегиля нужно стелить кожаный - чтоб рубить голову.
Стража-хурс, что ввела в зал Тарика, оказалась сплошь из сумеречников - по-кошачьи легко вступая в зал, они даже не звенели доспехом.
По обычаю, который всегда казался Абу аль-Хайру издевательским, мятежного командующего заставили облачиться в придворный кафтан. Поэтому Тарик шел, как всегда вздернув голову и ни на кого не глядя, в черной одежде - и оттого еще больше походил на пойманную галку. Запястья ему связали, конец веревки держал шедший впереди гулям стражи.
Подведя нерегиля к голому месту перед халифским троном, воины надавили ему на плечи, заставляя встать на колени.
Кланяйся, про себя прошипел Абу аль-Хайр. Кланяйся, упрямая, злобная скотина, ты ж угробишь все, что еще не успел угробить, с тебя станется...
Присутствующие ахали и возмущенно переглядывались. Тарик и не думал склонять головы и отдавать церемониальный поклон. Хаджиб растерянно вертел головой и явно не знал, что делать. Наконец его прорвало - вытирая потный лоб краем чалмы, бедняга рявкнул:
- Приветствуй своего господина, как подобает, о нерегиль!
А Тарик развернулся к нему и громко ответил:
- А я не знаю, как мне подобает приветствовать моего господина, о Абу Муса! Если я все еще главнокомандующий, то почему меня схватили без суда, даже не объявив вину? А если нет - то почему мне велено надеть черный придворный цвет?
- Разрешаю целовать землю перед троном, - невозмутимо отозвался аль-Мамун со своего тронного тахта.
Черная спина Тарика переломилась в поклоне - ну наконец-то.
- Разрешаю подняться, - так же спокойно приказал халиф.
Тарик тут же выпрямился, как надгробный столбик.
- Тебя обвиняют в побеге, избиении верующих и нападении на харим своего господина.
Все ждали, затаив дыхание.
- Ты сбежал и скрывался от меня, о Тарик?
- Да, - кратко ответил нерегиль.
А что ему было еще отвечать?
- Ты убивал ашшаритов?
- Да.
- Напал ли ты на мой дом и моих домашних?
- Да.
Под вздохи и возмущенные перешептывания собравшихся аль-Мамун развел руки:
- По обычаям и законам аш-Шарийа за такие преступления предают смерти.
Снова потянулось молчание - Тарик ничего не ответил.
- До меня также дошли подробные известия о том, что ты делал в Медине, Тарик. Еще до меня дошли известия о том, по какой причине ты уклонялся от службы в течение столь долгого времени.
Опять длинная пауза. Как же тихо, хоть бы кашлянул кто. Или сморкнулся - холодное же время, самое время для соплей...
Халиф провел ладонью по короткой черной бородке:
- Однако я был бы последним глупцом, если бы казнил тебя, о Тарик. Ты храбро сражался с недругами и наказывал врагов веры. Что же до твоего побега, то ты повел себя не как раб, бессмысленно исполняющий приказ хозяина, а как благороднейший из мужей, дорожащий своей честью. Об иных событиях я умолчу, ибо благородные люди это не обсуждают. Но я точно знаю: лучшего главнокомандующего у меня нет и не будет, клянусь Всевышним. Поднимись, ты свободен.
Зал потрясенно ахнул.
Стражник-сумеречник одним скрежещущим длинным движением вытянул из ножен меч и упер его острием в плиты пола перед Тариком. Тот медленно-медленно поднял связанные запястья. Сбоку, словно черный оборотень из сказки, вырос Якзан аль-Лауни, схватил за плотно намотанные веревки и полоснул ими сверху вниз по клинку. Путы распались, сумеречник убрал меч и Тарик упал на освобожденные руки.
А халиф вдруг вынул из-под подушки железный жезл и зычным голосом крикнул: