Страница 58 из 234
- А вы кто? - спросил я оглядывая еще раз его странный кабинет. Мужчина с интересом поглядел на меня и сказал:
- А вам-то какая разница?
- Да, просто так. - сказал я. - Просто обычно мне снятся кошмары. Ну, там я умираю… но обычно не я, а словно я в чьем-то теле. В звере… или птицы. Другое мне не снится никогда. Или я другого не помню…
- Это вам к врачу. К психотерапевту. - Подсказал мне мужчина.
- … а тут вы. Я даже удивлен.
Мужчина с каким-то странным интересом достал из прозрачной папки со стола перед собой бумаги и, перекладывая их, что-то вычитывал. Отложив все бумаги, он заявил уверенно:
- Нет. Вас в списках нет. Так что это ошибка, какая-то. У нас тоже ошибки бывают. Непогрешимых нет. Не зная, что еще сказать я помялся и спросил:
- А вы можете мне еще показать… ну там за дверью. Мужчина нахмурил лоб и сказал:
- Тут вообще-то не цирк и не зоопарк… Я по настоящему расстроился, но мужчина, решившись, поднялся и сказал:
- Ну пойдемте. Только не долго. А то тут один товарищ должен пожаловать. У него тоже проблемы со сном. Но вот он действительно умирает во сне. Каждый раз… Совесть, что тут еще скажешь. - Пока мы дошли до двери, мужчина предположил: - У вас наверняка тоже совесть не спокойна.
Я кивнул и вдруг как на духу признался этому незнакомцу, что так уж жизнь сложилась что кажется, я предал друга и подругу.
Открывая мне, дверь в тот странный мир с неслышимыми почти машинами мужчина только многозначительно хмыкнул.
За дверью шел дождь. И судя по прохладе, была поздняя осень. Но мужчина, поясняя мне, сказал:
- Зима. Мерзко.
- Зима? - удивленно переспросил я.
- Ага. - Ответил мужчина. - Так говорите, совесть, значит, тоже мучает? И сны про смерть снятся? Это не хорошо. Совесть не должна мучить. Совесть это инструмент тонкий и он не для стыда предназначен.
- А для чего же? - Удивился я, рассматривая сквозь пелену дождя высоченные здания с почему-то абсолютно темными окнами.
- Для определения действия в ситуации, когда разум бессилен. Это своеобразный компас. Стрелка компаса намагничена на «север». И у совести, так скажем, свое намагничивание.
Мимо проехала одинокая машина и ослепила меня своими фарами. Я в который раз удивился, что почти не слышу ее.
- Если совесть мучается это значит компас сбивается. На что-то новое намагничивается. - Пояснил мне мужчина, чуть отступая от порога, который заливался сильными ударами дождя.
- И что делать? - Спросил я. Мужчина пожал плечами и сказал:
- Были бы вы в моем списке, вами бы занялся я. Но так как вас в нем нет, то сами решайте что делать. Очень помогает труд от всех этих эволюций души. Некоторые находят утешение в боге. Вы верующий? Я неуверенно отрицательно покачал головой и как-то оправдываясь, сказал:
- Раньше по молодости думал к абсолютистам примкнуть. Но я не такой. Не могу иногда удержаться…
- Абсолютисты? - переспросил мужчина и что-то вспомнив, покивал головой. - Да уж. Примкни вы к ним, и не мучила бы вас совесть. Все что делается, делается Богом, а не вами. И не вам останавливать его деяния. Он поглядел на лужу на пороге, и спросил:
- Насмотрелись? С сожалением я кивнул. И когда мужчина закрывал дверь, я спросил его:
- Мне теперь просыпаться?
- Ага. А то мои гости пугаются, видя даже меня, а уж если других гостей увидят, то и подавно струсят. И как с ними в таком состоянии работать? Им ведь искреннее раскаяние надо проявить, а не под страхом чего-либо. Кивнув и изобразив понимание, я сосредоточился и проснулся.
В июне, когда все посевные давно остались позади, когда на наших огромных полях уже вовсю зеленели всходы, а заключенные уже выходили на первые прополки, Настя узнала к кому я хожу в госпиталь чуть ли не каждый день. Трудно скрывать что-то в нашем обществе. Мы чуть не перессорились с ней раз и навсегда. Я чувствовал себя виноватым только за вранье, но она хотела, что бы я еще признался, что изменяю ей с Натальей. Я упирался и говорил, что такого не было. Почти сутки мы не разговаривали, пока не пришел Василий и как лицо якобы независимое не рассказал ей ситуацию со своей стороны. Он рассказал, что я испытываю чувство вины перед той девушкой, хотя повода для этого по большому счету и нет. Настя, покивав, спросила его, а не меня, отчего же я врал почти полтора месяца, что хожу проведывать уже идущего на поправку моего подопечного «подводника». Пришлось Василию пускаться в пространные рассуждения о том, что я якобы боялся, что она начнет ревновать. И типа я был прав - Настя начала ревновать. Она хотела разозлиться на него, но вдруг передумала и сменила гнев на милость после обещания познакомить ее с этой Натальей. Василий сказал, да без проблем, и повел ее знакомиться. Я остался, дома опасаясь, что не смогу вести себя адекватно ситуации.
Посидел над планами построек подправил первоначальные задумки с учетом того, что в действительности у нас получалось. Решил, что на неделе уже надо будет ехать за кровельным железом в один из разрушенных поселков. Стены новых небольших домиков уже стояли и даже окна вставили, и даже было ясно, кто первым в них заселится, но с монтажом кровли дела откровенно затянулись. Да и с трубами для канализации и подачи воды в дома дела обстояли проще сказать никак. А демонтировать коммуникации в разрушенных селениях в округе было делом бесперспективным абсолютно. В общем, без помощи районного центра кажется, в этом вопросе нам было не обойтись, но в последнюю очередь мы хотели идти к руководству и клянчить дефицитные трубы. Не видя быстрого решения этой проблемы, мы решили пока даже о ней не думать. Поставим дома, и это главное, удобства сделаем снаружи. Воду в дома новоселы, ничего страшного, потаскают ведрами. А к зиме мы решим эти проблемы, как и вопрос с отоплением от котельной.
Воодушевление в лагере среди заключенных так и не спадало. Как начали они еще весной всем сами заниматься, так и продолжали. Даже внутренняя охрана после сноса стены отделяющей женскую и мужскую половины лагерей состояла из самих заключенных. Не столько ограничивая передвижения, а словно сами себе не доверяя, они зорко следили, как бы, где, чего не случилось.
Побеги превратились в такую редкость, что Василий даже мер по ним не принимал. Только отписывал, как положено рапорта в район и получал обязательный нагоняй от руководства. Но специфика нашего учреждения была такова, что даже последний писарь в районе понимал, что без побегов не обойдешься. Но что радовало, что люди возвращались. Словно нагулявшись и насмотревшись на кошмар, вокруг они жались к нашему островку хоть какого-то порядка и больше не помышляли о побеге.
Самое забавное, что вернулся к нам и доктор, которого мы отправили в район по окончании срока его заключения. Вернулся и долго уговаривал Василия принять его на работу на пункт санитарной обработки вновь прибывших. Василий принял его конечно. Скорее от удивления он согласился, чем от действительной необходимости. Новеньких обрабатывали довольно примитивно. Помывка в бане, присыпки против паразитов, стрижка… Врач настоящий на таких процедурах был не нужен и Василий принял доктора в наши ряды с условием, что он продолжит работу и в лазарете. Возвращению доктора радовался весь лагерь. И даже мой мученик хоть еще и плохо говорил, не говоря о движениях, поднялся с постели и обнялся со своим вторым спасителем.
Другие освобожденные тоже правдами и неправдами возвращались в наш поселок. Василий, голову ломал, как их всех размещать и где. Работу-то он находил этим возвращенцам. К примеру, даже в поездку за кровельным железом я собирался брать только освобожденных. Не особо раздумывая, Василий приказал освободить в поселке один из домов побольше и предоставил его в пользование тем, кто к нам вернулся. Было довольно удобно сразу зайти и набрать людей на дневные работы. Платил Василий им сущую мелочь из бюджета лагеря. Что-то двадцать или двадцать пять единиц за довольно непростые задачи. Я даже вспомнил, как сам за такие же крохи пахал на разборе завалов в городе или на разгрузке пришедшего транспорта.