Страница 18 из 76
Его десяток состоял из “монголов”. Среди низкорослых и раскосых соратников Дмитрий торчал, как груздь среди опят. А им было все равно, дэв он или не дэв. Похоже, им даже приятно было иметь в десятке такое “чудовище”, как он.
Он не собирался становиться пехотинцем – рассчитывал, что великанский, по здешним меркам, рост, сила и умение владеть мечом не пройдут мимо внимания Тамерлана. И не прошли, но не так, как он предполагал. Тамерлан решил иначе.
Но это еще не самое страшное.
Самое страшное – не долгий марш, не изнурительный переход через горы, когда ноги людей и лошадей проваливаются в подтаявший снег. И даже не бой – там инстинкт самосохранения подавляет остальные чувства. А то, что начинается после боя, когда перебит гарнизон и лишь отдельные уцелевшие его солдаты пытаются либо пробиться из крепости и уйти, либо продать свою жизнь подороже, прихватив с собой на тот свет побольше врагов. Когда начинается избиение мирных жителей, не пожелавших сдаться на милость победителя, когда убивают всех подряд без разбора – мужчин, женщин и детей. Когда женщин вытаскивают за волосы из укрытий, куда они попрятались, и насилуют тут же, среди развалин и трупов, а потом перерезают горло или ударом ножа вспарывают живот и оставляют корчиться и умирать. Когда ставят ребенка, в глазах которого ненависть или страх – все зависит от возраста, – и ударом меча сносят ему голову, и та катится по земле с открытыми еще глазами, и беззвучно кричит от боли… Когда выдирают серьги вместе с мочками ушей, когда отрезают пальцы вместе с перстнями, когда…
Дмитрий был на грани срыва: человек не может так просто убивать! Надо иметь какую-то вескую причину, оправдывающую убийства: защита родины, то да се… Хреновый из него вышел наемник…
Он не раз возвращался мыслями к далекой ночи, когда принимал решение, как будет обживаться в мире, куда его забросило. Сейчас тот обалдевший человечек был ему смешон своими нелепыми и растерянными рассуждениями: мол, с места в карьер он удивит всех и вся и возьмет в оборот рыжебородого хромого монарха. Независимости ему захотелось, видите ли… Новая ветвь эволюции – из инженеров в феодалы. Раз – и готово.
У судьбы тоже есть юмор, но чаще всего – черный.
На ун-баши Мансура Дмитрий наткнулся случайно, блуждая по перепутанным улочкам безымянной крепостцы. Он не участвовал в общем мародерстве, вернее, успокаивал себя мыслями, что не участвует, – солдат был обязан собрать добычу и принести в общий котел для дележа: жалование-то выплатят после похода, а продукты у маркитантов закупать надо. Грабеж мог продолжаться несколько дней. Дмитрий приносил мало – что находил оброненным на улице или в пустом, разрушенном жилище. Отдавал десятнику и стремился поскорее вернуться в лагерь.
Ун-баши и десяток молча мирились со странным нежеланием Дмитрия набивать мошну. Его ценили за силу, умение и за тот нюх, который у него был на всякие неприятные неожиданности. А он и сам не понимал толком, откуда у него эти предчувствия.
Дмитрий заметил появление “комариного писка” в ушах еще в самом начале военных действий, когда пехота перевалила через хребет и вышла в маленькую долину к живописному селению, чтобы не оставить от него камня на камне. Тогда невидимый “комар” впервые спас его от затаившегося на дереве лучника. В какую-то долю секунды Дмитрий вдруг понял все: и где засел лучник, и куда он целит, и как полетит стрела. Он отбил ее рукой в полете. Вернее, он не знал, что это именно лучник, просто вдруг понял, откуда грозит опасность и что надо делать, чтобы ее избежать.
Десяток нежданная стрела, отбитая рукой, сразила наповал.
“Комариный писк” появлялся регулярно – и ни разу не дал осечки. Дмитрий задумался над этим странным чутьем и пришел к выводу: с его головой творится что-то неладное. И сразу же успокоился: даже самые крепкие мозги вряд ли без осложнений перенесут то, что произошло с ним. Так что все в порядке – просто крыша едет. Главное, не во вред.
Дмитрий кружил по путаным улочкам, отыскивая путь к разбитым воротам, через которые и вошел в крепость. Резня подходила к концу: жители крепости уже не пытались сопротивляться. В большинстве они забивались по щелям, как тараканы, и молили о милости своих богов. Но кое у кого еще оставался порох в пороховницах и следовало проявлять осторожность. Как-то раз на него напали трое сразу, каждый из своего темного угла, где затаился. Дмитрий убил – всех троих. Мог, конечно, просто обезоружить и прогнать ко всем чертям – пусть кто-нибудь другой режет им глотки, но не остановил меча на полпути. Бессмысленно проявлять милосердие, которого не поймут. А чуть позже он убил старуху – простоволосую и растрепанную, бросившуюся на него из-за угла с копьем, зажатым в темных паучьих лапках. Он мимоходом вырвал у старухи копье и жестом показал: “Убирайся!” Но та не ушла, осталась стоять перед ним. Что-то дрогнуло в старушечьих выцветших глазках. Стояла, кланялась в пояс и что-то лопотала, показывая дрожащим пальцем то на его меч, то на свою морщинистую шею, и он прямо-таки читал в ее глазах мольбу: “Убей меня, пожалуйста… Я все равно не выживу… Убей меня, чудовище…” Он не выдержал, взял ее за седую голову и одним резким движением сломал шейные позвонки. А она все это время благодарно улыбалась. Ей, возможно, и вправду было не выжить, но старуха его доконала…
Сначала Дмитрий увидел красный цвет своей сотни и не подумал, что это Мансур. Воин сидел, прислонясь к стене полуразрушенного дома. Затем он заметил значок на правом плече – начальник. За пренебрежение к раненым начальникам следует наказание. Наказания Дмитрий не боялся, но к чему? Подойдя ближе, он узнал Мансура, подбежал и присел на корточки рядом. Грудь ун-баши была залита кровью, кольчуга прорублена слева крепким ударом. Рана, судя по всему, глубокая – задето легкое: на губах ун-баши красными пузырьками вскипает кровь. Голова бессильно склонилась к левому плечу. Дмитрий осторожно поднял ее за подбородок и заглянул в побледневшее лицо.
Мансур открыл мутные раскосые глаза. И улыбнулся.
– Гуль… – прошептал он.
– Молчи, – сказал Дмитрий. – Молчи…
– Э-э… – сморщился ун-баши. – Предки зовут… Знаю…
Он уцепился за Дмитрия и потянулся рукой к правому плечу.
– Лежи… – рявкнул Дмитрий, собираясь поднять Мансура на руки.
– Значок… твой… – прохрипел Мансур, слабо дернулся и повалился набок.
Дмитрий посадил мертвое тело, в прежней позе прислонив к стене. Снял с плеча значок десятника, покачал в руке, а затем решительно приколол его на свое. Если сотник будет против, он отдаст значок, а пока пусть. Мансур удивил его: Дмитрий и подумать не мог, что десятник решит сделать его преемником. Закрывая ун-баши глаза, он впервые заметил, что ножны десятника пусты. Дмитрий поднялся с корточек и огляделся. Меч лежал на земле чуть поодаль. Дмитрий подобрал его, чтобы вложить в пустые ножны десятника, а затем уж отнести мертвеца в лагерь. Мансур заслуживал подобной посмертной чести, хотя Дмитрий никогда не думал, что сможет питать уважение к отморозку, каким был покойный ун-баши. Впрочем, с таким уважением относишься и к вышколенному боевому псу, без раздумий бросающемуся в драку по приказу хозяина, а прикажешь сидеть – сдохнет, но с места не двинется.
Когда он уже поднимал мертвое тело, пальцы на что-то наткнулись – на поясе ун-баши болталась сзади набитая сума. Дмитрий откинул кожаную крышку: тусклой желтизной там мерцало золото. Да, Мансур своего не упустил… Дмитрий отвязал сумку от пояса покойника и нацепил себе. Пригодится.
Он завязывал кожаный ремень сумы, когда улочку огласил душераздирающий визг. Дмитрий поднял голову.
Из-за угла появился пехотинец в синем мундире, он волок за волосы отчаянно отбивающуюся молодую женщину и оглядывался, словно разыскивая что-то. Дмитрий собрался отвернуться – и так ясно, чем все кончится: поимеет и прикончит. Надо убираться от греха подальше. Хватит с него и той старухи… И вновь всколыхнулось в душе сожаление, что он не решился убраться в глухомань и жить, ни во что не влезая. Побоялся свихнуться… Да он и так уже на грани того, чтобы спятить: еще немного, и сам станет не лучше всех этих средневековых вояк, какими бы сказками себя ни утешал. А то и хуже: берсерком станет. Он уже становится.