Страница 11 из 76
Это был первый случай, когда судьба столкнула Дмитрия с Тамерланом. А второй…
Техникум. Кабинет, в котором проходили уроки обществоведения, диалектического материализма и истории. Большие черно-белые фотографии в тонких алюминиевых рамочках – реконструкции по черепу. Неандертальский мальчик. Иван Грозный. Князь еще какой-то древнерусский – то ли Ярослав, то ли Владимир Красно Солнышко. А четвертый от угла – Тамерлан. И прямо перед его столом. А за четыре года техникума Дмитрий успел изучить Тамерланов бюст до мельчайших подробностей. Честно говоря, эти фотографии реконструированных знаменитостей нужны были в классе как собаке пятая нога, но долговязый и очкастый преподаватель истории был, похоже, слегка помешан на Герасимове[11] и его реконструкциях. И вылепил Герасимов Тамерлана, надо сказать, так, словно живого видел.
И, наконец, Велимир… Покойный испытывал к Железному Хромцу такое уважение, что на его письменном столе уменьшенная копия бюста Тамерлана (опять же реконструкция Герасимова) играла роль пресса. Ну да, конечно: Тамерлан был страстным любителем шахмат и, по отзывам современников, весьма сильным игроком, так что гроссмейстер Салтыков не мог не испытывать к его персоне уважения. Однажды Дмитрий зашел в Дом Книги и увидел там неприметный том в коленкоровой обложке с единственным словом, написанным желтыми буквами, стилизованными под арабский шрифт. Тамерлан. Рука сама потянулась к кошельку. Он купил книгу и преподнес Велимиру. Старик остался доволен.
Дмитрий усмехнулся. Да, неудивительно, что он узнал Железного Хромца. К тому же в средние века в Азии был только один-единственный хромой, сухорукий и рыжеволосый воитель… Если только память не подводит. Средние века… А какой именно век? Он напряг память. После смерти Велимира бюст и книга перешли к нему, Дмитрий ее прочитал, но цели вызубрить наизусть перед собой он не ставил. Так, кое-что вспоминается… Тринадцатый век… Или четырнадцатый?
“Черт его знает! О чем я думаю?!”
Дмитрий поразился собственному спокойствию. Сидит себе и мирно размышляет, в каком веке жил рыжебородый хромец по имени Тимур, славный тем, что обожал резать головы и складывать из них башни. В назидание и устрашение. Да и хрен с ним, с Тамерланом-головорезом. Страшно, что Дмитрий откуда-то знает: это конечная остановка невообразимого и фантастического перемещения. Билет в один конец. Обратный можно будет купить лишь через несколько веков, когда построят кассу. Он застрял здесь без надежды на возвращение. Может, конечно, где-то в глубине мозга и прячется память о том, как произошел “перелет” в прошлое… Но сейчас Дмитрий не в силах ничего изменить. Следовательно, остается лишь один вопрос: что будет делать в прошлом дипломированный инженер-радиоэлектронщик? Осчастливит Хромого Тимура чудом – наладит телеграфное сообщение между эмиром и его гаремом?
Дмитрий невольно улыбнулся. Тоже мне, янки при дворе короля Артура… А если серьезно? Что ему тут делать, в совершенно чужом мире? “Странно, – вдруг подумал он, – такое ощущение, что вся моя жизнь, с самого рождения, была просто подготовкой к этому моменту. К провалу в прошлое. Абсурд, но ничего другого просто не лезет в голову”.
Глава четвертая. РЕШЕНИЕ
Я – человек, добившийся всего, чего хотел. В этом, наверное, в первую очередь помогла озлобленность на мир, принявший меня так негостеприимно: мать, которой я никогда не видел, оставила меня в роддоме.
Я – детдомовский мальчишка: без отца, без матери, без ласки и любви. Сколько я себя помню, меня окружали такие же обездоленные изгои без причины. И воспитатели, выполнявшие рутинную работу. Возможно, когда они ее выбирали, юношеский идеализм и сострадание были им не чужды. Но время уходит, а с ним уходит и юношеский пыл. Может, и существуют те, кто умудряется сохранить в себе человечность до самой смерти. Может быть… Но на мою долю их не досталось. Имя и фамилию мне дали в роддоме, а отчество пришлось выбирать самому.
Спустя годы я начал подумывать, что, может быть, не так уж прав в оценках собственного детства и людей, которые меня окружали. Дети должны быть жизнерадостными, а я таким не был: осознал в четыре года, что я брошенный матерью ребенок, и стал таким, каков есть до сей поры – “вещью в себе”. Я был трудным ребенком – вряд ли кто-нибудь из воспитателей мог похвастать, что он нашел ко мне подход. И настоящих друзей в детдоме у меня не было. Возможно, я просто одиночка по характеру; или – был взрослее сверстников, чьи игры и разговоры меня никогда не интересовали…
Я достаточно рано понял, что если не подавлю в себе злости, то кончу плохо. Поэтому моя “трудность” ограничивалась педагогическими проблемами: замкнутость, отчуждение от сверстников. Все душеспасительные и воспитательные беседы со мной заканчивались одним: я смотрел на воспитателя, который в очередной раз пробовал раскусить крепкий орешек, читая в моем спокойном взгляде: “Ну и зачем вы мне говорите всю эту ерунду?” Но учился я неплохо, любил читать, и в конце концов меня оставили в покое, потому что были и другие, куда более “трудные”.
Достаточно рано я обнаружил, что судьба благодарна, если на ней не висят бесполезным грузом, а пришпоривают, задавая нужное направление. И, надо сказать, боков ее я не жалел. Не знаю уж, кого за это благодарить, – планиду или безвестных родителей, – но кое-что, кроме потрясающе белесой внешности, я получил прямо от рождения.
Я очень силен физически. Почти неправдоподобно. Не знаю даже, с кем сравнивать… С Ильей Муромцем – вроде бы чересчур (хотя называли меня и так). С Иваном Поддубным? Я читал, что он мог рвать цепи. Не пробовал, но вот разорвать надвое или скатать в трубочку пятирублевую монету – это без особой натуги.
Однажды я чуть не убил человека. Другие детдомовцы достаточно рано сообразили, что лучше всего меня не трогать. А вот наш запойный физрук, который пришел на место прежнего добродушного старика, ушедшего на пенсию… Представления не имею, как он умудрялся удерживаться на должности преподавателя физкультуры. Вероятно, другой кандидатуры не нашлось. Он считал, что для такого отребья и бестолочи, как мы, нет лучше воспитательного средства, чем хорошая оплеуха. Бывший боксер в среднем весе, он хорошо умел их давать. Однажды тихий задохлик по имени Леша лег после такой оплеухи в нокаут. И я не выдержал. Физрук – даже не хочу вспоминать его имени – ударил и меня. Только мне его удар был не столь чувствителен. Сначала я хотел ответить кулаком, но в последний момент передумал, схватил его за ворот и мотню, поднял над головой и бросил на пол спортзала.
От колонии для несовершеннолетних меня спасла завуч Елизавета Васильевна – предпенсионного возраста тетка с замашками “товарища старшины” из анекдотов. Я очень любил читать, а она вела литературу. До этого случая я даже не подозревал, что был, оказывается, ее любимцем. Мне кажется, что никакие свидетельства одноклассников не спасли бы меня от незаслуженной отсидки. Но, может, я ошибаюсь: трудно ведь поверить, что четырнадцатилетний подросток взял да и грохнул об пол, как мешок с тряпьем, взрослого мужчину. Правда, в четырнадцать мой рост уже перевалил за метр восемьдесят.
В больнице физрук лежал долго, а по возвращении с работы вылетел незамедлительно. Я стал живой легендой местного значения. Самые лютые недруги стали вдруг лучшими друзьями. Но история эта послужила уроком: я осознал, что могу убить человека, просто ударив.
После восьмого класса я поступил в радиотехникум, а по окончании меня сразу же забрали в армию. Я знал, что мне светят десант или флот: росту во мне уже было метр девяносто восемь. И не ошибся – стал морпехом.
Обычно десантники окружены неким романтическим ореолом – бой-парни, которым море по колено. Мол, десантник в одиночку способен такого наворотить… Я бы так не сказал. Солдат срочной службы, даже если он десантник – обычное пушечное мясо. Разве что подготовлен чуть лучше пехотинца. А уж мягкотелому обывателю, который делит время между работой, телевизором и сном, десантник-срочник действительно не по зубам. Настоящая же крутость – она начинается позже, когда наука квалифицированно убивать становится образом жизни.
11
Герасимов Михаил Михайлович (1907 – 1970), советский антрополог, археолог и скульптор, доктор исторических наук. Более всего известен работами по восстановлению на основе скелетных остатков внешнего облика ископаемых людей и ряда исторических личностей (Иван Грозный, Улугбек, Ушаков и др.).