Страница 12 из 72
Я вошел к нему в комнату, плотно закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной.
— Что? — спросил Кис, не отрываясь от ежедневника, в котором вел какие-то сложные подсчеты. — Что, Ной?
— Вот, возьми, — я вытащил из кармана смятые бумажки, положил на стол перед монитором компьютера. Кис пошевелил карандашом в образовавшейся неопрятной кучке и, откинувшись на стуле, испытывающе взглянул на меня.
— О!
— Давай без междометий.
Кис отодвинул в сторону бумаги, немного подумал, вертя в пальцах карандаш, потом выключил монитор и откатился на стуле чуть в сторону.
— Давай.
Мы замолчали. Разговор без междометий не получался. Потом Кис вздохнул, открыл ящик стола и смахнул в него мои бумажки.
— Спасибо.
— И тебе тоже.
— А мне-то за что?
— За одежду.
Кис фыркнул, с интересом оглядел меня.
— Пожалуйста. Знаешь, Ной, а ты начинаешь мне нравиться.
Я прищурился.
— Вот как? А раньше, выходит, не нравился?
— Выходит, нет.
— Очень странно… Я тебе не нравился, но ты привел меня к себе в дом. Почему?
Кис пожал плечами, сказал как само собой разумеющееся:
— Кроха попросил.
— А-а…
Кис, покачав головой, улыбнулся.
— Кроха сказал, что тебе можно верить, а он, сколько помню, еще никогда не ошибался. Да сядь ты куда-нибудь, не маячь перед глазами!
Я сел. Так, чтобы свет лампы падал ему на лицо. Кис отвернулся.
— Я тебе кое-что расскажу.
— Звучит многообещающе…
Он проигнорировал мою иронию. Я почувствовал, как изменилось его настроение.
— Я раньше ни с кем это не обсуждал и до сих пор не знаю, правильно ли поступил тогда… Мне кажется, ты поймешь. Я провожал родителей в отпуск, должен был пригнать машину домой из аэропорта… Они сели в самолет, я сам видел. Видел, как он оторвался от земли. Мне тогда очень нравилось смотреть на самолеты. Он развалился в воздухе, через две или три секунды после взлета. Я бежал по полю, все бежали, там было много провожающих… все бежали, сирены выли, самолет горел, вернее то, что от него осталось. Родителей я так и не нашел, а вот этого мальчика — да. Он единственный выжил в этой катастрофе, но ничего не помнит. Представляешь, ни одной царапины, ни ожогов, ни переломов — ничего. Только память отключилась. Я-то раньше считал, что так не бывает, оказывается — бывает… Я никому не сказал, просто взял его за руку и привел домой. Когда к нам из совета по опеке заявились, стали расспрашивать, что да как, я заявил, что он мне брат, как Андрейка. И все. Меня опекуном назначили. Я машину продал, дом за городом. И работать пошел. Три года уже прошло, а Кроха до сих пор ничего про катастрофу не вспомнил. Может, это и к лучшему…
Кис замолчал. Я угадал по выражению его лица, что он думает о том дне.
— Ненавижу самолеты, — с внезапной злостью сказал он. Карандаш в его руке переломился надвое.
Я понимал его чувства. Только вот какое отношение все это имело ко мне?
— Я здесь при чем?
Кис бросил обломки карандаша на стол, поднялся, подошел к окну.
— Понимаешь, если со мной что-нибудь стучится, я бы хотел, что-бы рядом с Крохой был человек, способный его защитить. Мне кажется, я виноват перед ним. А вдруг его кто-то искал потом, после аварии? Так же, как я искал мать и отца? А я увел его, скрыл от властей… Тогда мне казалось, что это — правильно, теперь уже не знаю. Да и поздно.
В его словах было только одно, что смущало, ну да ладно.
— Как насчет Марата и Андрея? По-твоему, выходит, что они не способны?
— Да, не способны.
Ответ Киса если и удивил меня, то не очень сильно. Если бы об этом спросили меня, я сказал бы то же самое. Андрей и Марат были моими одногодками. Они отличались исключительным здоровьем и любовью к дракам. Они были постоянны в своих увлечениях, не умели ненавидеть и не умели мстить. И им не хватало взрослости. Несмотря на всю свою самостоятельность, они во многом продолжали оставаться детьми, и взрослели как-то… непропорционально, что ли… Ну, знаешь, как растет котенок? Уши и лапы уже длинные, а голова и все тельце еще в ладонь умещается… Вот так и они, взрослели частями. Серьезный Марат, например, следил за порядком в доме, вел хозяйство, но при этом совершенно не умел принимать решений, во всем полагаясь на Андрея, и по этой причине частенько попадал в разные неприятные ситуации. У Андрея же на уме были только спиртное, тотализатор и девочки. Всех его подружек, несмотря на разнообразие внешности, роднили две вещи: они были красивы и глупы. Андрей говорил, что дурочка хороша именно тем, что она дурочка. Смысл этого выражения так и остался для меня загадкой. Точно такой же, как и азартные игры, и прелесть спиртного — я не пил, не играл и не встречался с девушками. Кис время от времени занимался воспитательной работой, то есть, попросту говоря, устраивал взбучку Марату и Андрею. Но, как правильно говорил мой отец, ни к чему хорошему силовые методы воспитания привести не могли. Воспоминания о наказании исчезали раньше синяков, и все возвращалось на круги своя.
— Я люблю их обоих, — продолжал Кис, — но… У Андрея гормоны играют, весь в отца пошел — безалаберный и безответственный. Да и Марат тоже… Школу бросил следом за Андреем… Им не хватает ума о себе позаботиться, не то что о других. Однажды вляпаются во что-нибудь такое, где я помочь им не смогу. Ты совсем другой.
Я посмотрел на ящик, куда Кис убрал деньги.
— Это точно, совсем другой. Знаешь… я ведь не на работу устроился…
Он тоже посмотрел на ящик, пробормотал задумчиво:
— Я слышал, нашли Лео… со сломанной шеей…
— Да?..
Мы снова замолчали. Наверное, Кис ждал, что я скажу что-нибудь. Интересно, что именно я должен был сказать?
— Я открыл на имя Крохи счет в банке, — сообщил Кис через некоторое время, глядя в стену. — Пока сумма небольшая, но все равно… В случае чего можно будет снять деньги по кредитной карте. Я дам тебе ее код.
Что такое кредитная карта и банк я тогда еще не знал.
— Сегодня я встречу Кроху из школы, — уведомил я Киса. — И буду встречать каждый день, пока живу здесь. Он мне нравится. Он похож на моего брата, и я не хочу, чтобы с мальчиком что-то случилось. Только одна просьба, Кис.
— Какая?
— Не умирай. Извини, но желания воспитывать кого бы то ни было у меня нет.
— Я постараюсь, — серьезно ответил он.
— Иногда одного старания бывает мало.
Уроки заканчивались в шесть часов вечера. Я пришел раньше, потому что хотел посмотреть, что представляет из себя городская школа. Несмотря на вполне благопристойный внешний вид, школа мне не понравилась.
У входа в здание стояли двое мальчишек. Завидев меня, они быстро убрали руки за спины и расступились, освобождая дорогу. Я усмехнулся. Запах табака был настолько сильным, что его учуял бы даже человек с хроническим насморком. Похоже, ребятки учились курить. Что ж, школа, она и в этом школа тоже.
Тяжелая, окованная железом дверь. Потом еще одна, деревянная. Лестница на второй и третий этажи. Андрей сказал, что начальные классы занимаются внизу, значит, лестницу можно было проигнорировать. Я прошел вперед по длинному, выкрашенному в бледно-голубой цвет коридору. С одной стороны — двери, с другой — окна. Около одного из подоконников что-то оживленно обсуждали четыре парня лет шестнадцати-семнадцати. Их разговор показался мне бессмысленным и пустым: цифры, цифры, клички, цифры, незнакомые слова… Я пристроился на подоконнике напротив нужного номера на двери и принялся ждать.
— Эй! — послышалось справа. — Эй, придурок! Белая башка, я к тебе обращаюсь!
Меня никогда не дразнили в поселке, тем более так по-идиотски. Я был самым сильным из своих сверстников, и желающих убедиться в этом на собственной шкуре находилось не так уж и много.
Я медленно повернул голову. Я даже не разозлился. Мне было всего лишь любопытно.
Они приблизились ко мне все вместе. Четыре крепких, здоровых парня с кучей мускулов, невыразительными лицами и интеллектом ровно на «да» и «нет». В стенах школы они смотрелись так же нелепо, как я — в поле с букетом ромашек.