Страница 29 из 49
— Если вы уверены, что видели ее, — подхватила Барб, уже сгорая от желания поверить в самое что ни на есть невероятное, — то и я скажу вслед за вами: странно, очень странно. Какие дела могут быть у хозяйки Ле Ардуэй с аббатом де ла Круа-Жюганом, который лишен права исповеди? Да и господин аббат — спасибо, если двух-трех человек в приходе словом удостаивает, считая нашего доброго кюре! И при чем тут хозяйка Ле Ардуэй, не понимаю!
— То-то и оно! — подхватила Нонон. — Как всегда, вы сказали чистую правду, достойная Барб! Но если я назову, с кем из троих аббат беседует всего чаще, вы рот раскроете от удивления.
Барб остановилась посреди дороги и посмотрела на Нонон глазами старой кошки, почуявшей в крынке сметану.
— Так вот, выходит, чем вы интересуетесь? — с ханжеским осуждением протянула она.
— А что мне остается? — горестно воскликнула Нонон. — Вы-то, Барб, живете как благородная, а я всего-навсего швея-поденщица и не имею чести — (слово «честь» Нонон выделила и особо подчеркнула) — оставаться постоянно в доме господина кюре под покровом Господа Бога, не стряпаю обеды для причта, не исполняю поручений нашего доброго пастыря. Мне приходится вставать до свету и обходить всю округу, чтобы раздобыться работой. В Белую Пустынь я возвращаюсь только поздней ночью, потому и знаю много такого, чего вы, уважаемая и почтенная Барб, по причине вашей почтенности знать не можете.
— И что же вы, дочь моя, узнали о хозяйке Ле Ардуэй и аббате де ла Круа-Жюгане?
Любопытство Барб кипело, пузырилось, обжигало и переливалось через край.
— Ничего особенного, — ответила Нонон, которая искренне любила Жанну Мадлену, хоть и не устояла перед гнездящейся в каждом женском сердце страсти посплетничать. — Знаю только, и знаю доподлинно, что господин аббат и Жанна Мадлена Ле Ардуэй знакомы куда теснее, чем кажется. Понятное дело, господин аббат, дворянин и в прошлом шуан, не переступит порога скупщика монастырской земли, но он видит Жанну Мадлену, благородную мадемуазель, урожденную де Горижар, у старой Клотт. Аббат частенько бывает у старухи и встречается там с Жанной. Мне младшенькая Ингу рассказывала: как только они приходят, то отсылают ее из дома — уроки учить или на огород играть в камешки.
— Неужели у старухи Клотт? — воскликнула Барб Коссерон, желчная, как большинство старых дев-дурнушек, которым так и не довелось узнать жестокого счастья полюбить от всего сердца другое сердце и не наученных грехами и муками состраданию. — Видятся в доме старой шлюхи, платящей болезнями за грехи? Хорошее место нашел монах с замужней женщиной! Хотя вряд ли такое возможно, дочь моя! Слишком уж это чудовищно! Увижу собственными глазами — тогда поверю. И вся премудрость!
— Помилуйте, Барб, — принялась возражать Нонон, ибо красавицы с незадавшейся судьбой обычно великодушнее и добрее, — зло не так велико, как вам чудится. Невозможно заподозрить аббата в грехе, лицо-то у него больно страшное! Перепугать женщину насмерть — это да, а вот что другое — другое вряд ли… И ничего, как Бог свят, дурного не скажешь про Жанну. Она чище чистого золота, а ведь сколько парней и у нас, в Белой Пустыни, и в Лессе в нее влюблено. Так что если господин аббат с Жанной Ле Ардуэй и видятся у Клотт, то ради шуанских интриг, не иначе. Ведь и Клотт в свое время подозревали в шуанстве и, как вы помните, остригли за него на Рыночной площади. Эти двое ей доверяют, вот и встречаются ради шуанства, а не ради другого какого занятия, какое и представить невозможно.
— Может, оно и так, — недоверчиво протянула Барб, не найдя, что возразить здравомыслящей портнихе, — но господину кюре я расскажу об их встречах непременно. Если дело обстоит так, как вы говорите, то не ризница нашей церкви должна служить прибежищем для шуанов. Скажите на милость, кому оно нужно, их шуанство? Из-за него все и так хлебнули вдосталь. Церкви открылись, священники к нам вернулись, теперь оно нам и вовсе ни к чему. А монах всегда наводил на меня только жуть, — помолчав, добавила она. — И рассказывают про него такое, что слушать страшно. Как бы не загубил он нашу Белую Пустынь своими заговорами! Кайся он всерьез, давно бы вернули ему право служить и исповедовать, но он, видно, окончательно закоснел в своем грехе, если сбивает с пути таких славных женщин, как хозяйка Ле Ардуэй. Иисус сладчайший! Что же такое они могли делать вместе в ризнице? Непременно, непременно расскажу обо всем господину кюре, как только понесу ему сухарики. И не вздумайте меня отговаривать, дочь моя! Я возьму смертный грех на душу, если оставлю кюре в неведении насчет того, что вокруг творится. Нет, я не погрешу против собственной совести. И вся премудрость! Счастливо оставаться!
Отстрелявшись торопливой очередью слов, Барб, подгоняемая резким ветром, быстро-быстро засеменила к дому. Ох уж этот ледяной колючий ветер, что дует на Страстной неделе, — он хорошенько потрепал юбки и накидки обеих подружек, а потом подхватил и унес их болтовню далеко-далеко за изгороди. Ведь как раз с того самого дня и стали объединять имена Жанны Ле Ардуэй и аббата де ла Круа-Жюгана в Белой Пустыни и в Лессе.
Нонон Кокуан не ошиблась. Увидев, что Жанна Ле Ардуэй направилась с аббатом в ризницу, она трезвым, здравым, бесхитростным умом тут же сообразила, что речь идет исключительно о «шуанских интригах». Да, именно в них и было дело. Вот уже полгода Жанна преданно служила замыслам аббата де ла Круа-Жюгана. Он частенько видел ее у Клотт и, обладая прозорливостью, присущей людям, призванным повелевать, — а, по словам графини де Монсюрван, аббат принадлежал к этой породе, — мгновенно понял, какую службу может сослужить ему Жанна. Жена фермера-скотовода, разъезжая по рынкам и ярмаркам то в Кутанс, а то в другой какой город, она могла развозить письма, передавать необходимые сведения и пароли руководителям роялистской партии, что затаились в глухом нормандском краю. Кому и чем показалась бы подозрительной женщина, которая как ездила по базарам, так и продолжала ездить?
Аббат де ла Круа-Жюган оценил по достоинству природную душевную силу Жанны, ее гордость высоким рождением, ее страдания от союза с мужланом-крестьянином и понял, как потрясена она новыми, неизведанными еще чувствами, превратившими ее лицо в пламенеющую маску. Он увидел, что Жанна — инструмент, не умеющий фальшивить, и как инструментом ею и воспользовался. В восемнадцать лет Иоэль равнодушно и безответно взирал на безудержную, испепеляющую любовь Аделаиды Мальжи. Бледный монах в белой рясе казался бесстрастным архангелом, кипевшие вокруг оргии не доплескивались до него. Он упал с неба на землю, но среди грешных и падших высился ледяным столпом, неся несчастье нежным, умеющим любить сердцам, что встречались ему на жизненном пути. Кроме ума и воли аббат был наделен еще и эфиром беспощадности, что убивает чистотой, чей слепяще-белый огонь питается лишь неосязаемым — идеей, властью, патриотизмом. Женщины, их чувства, их судьбы — неощутимые пушинки для жадных, для хищных рук подобных мужчин, а тянут они их только к мирам, которыми жаждут обладать, которые должны принадлежать им, и только им. Но кто знает, может быть, Иоэль, хоть и был священником и не помышлял внушать Жанне греховной страсти, все-таки во имя дела, которому отдал душу, подул бледными ледяными губами на угли кузнечного горна, расплавившего несгибаемое сердце Жанны? Ведь и железо становится мягким в огне…
И вот настало время вымолвить, высказать то нелегкое слово, какое я все медлил произнести: Жанна Мадлена полюбила аббата Иоэля де ла Круа-Жюгана. Если бы повествование мое было не просто пересказом случившейся истории, а имело несчастье быть романом, мне пришлось бы пожертвовать частью истины ради правдоподобия и постараться что-то придумать, чтобы эта любовь не казалась такой уж немыслимой. Я должен был бы найти убедительные причины, в силу которых здравомыслящая, уравновешенная женщина с сильной и чистой душой могла полюбить изуродованное страшилище. Я вынужден был бы настаивать на мужественном характере Жанны, на непосредственности ее деятельной натуры, для которой, как видно, и была изобретена поговорка: «Если от мужчины не шарахается лошадь, он достаточно хорош собой». Но, слава богу, психология мне ни к чему. Я всего-навсего рассказчик. Любовь, которую мне совсем не нужно обосновывать, любовь, преодолевшая сперва ужас, потом жалость, потом восхищение, справившаяся с миллионом предчувствий, наитий, препятствий, наконец завладела сердцем Жанны с неукротимой силой морской стихии, сметающей все, что бы ни встало у нее на пути.