Страница 6 из 92
Ксения была непоколебимо убеждена в одной истине — вышестоящим организациям и возглавляющим их работникам всегда известно все, и плохое и хорошее, что происходит в каждом районе, и если почему-либо в обкоме не находят нужным менять то, что на месте кажется уже отжившим, значит, не назрели еще условия для таких перемен. И не ее дело сомневаться в разумности того, что исходит свыше! Придет время — скажут!
Ксения как-то по-особому гордилась тем, что работает в райкоме и живет в самой гуще волнующих событий. Когда ей два года назад предложили оставить работу участкового агронома и перейти в райком, она согласилась не сразу, потому что не была уверена, что справится со своими новыми обязанностями. Но Коробин, под начало которого она попала, сумел убедить ее, что люди не рождаются с задатками партийных работников и что деятели такого типа выявляются на практической работе.
Довольно быстро Ксения освоилась и с общей обстановкой в отделе, и со всеми техническими тонкостями, какие надлежало знать инструктору: как в образцовом порядке содержать партийное хозяйство, как расписать детальный план очередной кампании, провести инструктаж агитаторов, проверить деятельность первичной партийной организации, деловито, с предельной четкостью сформулировать проект решения бюро райкома по какому-нибудь вопросу, составить в ясных формулировках резолюцию пленума или конференции.
Спустя некоторое время Коробин уже ставил ее в пример другим инструкторам: все задания она выполняла с чисто женской аккуратностью, относилась к каждому поручению с добросовестностью и высоким сознанием возложенного на нее долга, никогда не проявляла неудовольствия, если ей предлагали немедленно, в любую погоду
выехать в отдаленный колхоз уполномоченным, и не покидала его до тех пор, пока не выполняла все, что от нее требовалось.
Ксения самозабвенно любила свою новую работу. Никто, наверное, и не догадывался, что она бралась за любое дело с величайшим рвением и охотой и бывала счастлива, когда на нее сваливалось какое-нибудь особо ответственное задание. Она готова была принять какую угодно суровую критику, не допускала душевной размагниченности и сентиментальности, когда дело касалось принципов, и поэтому считала себя вправе с той же высокой требовательностью относиться и к другим.
Вот почему, слушая вздорные рассуждения Дымшако-ва, Ксения наконец не выдержала,— это было просто свыше ее сил! — отдернула ситцевый полог и вышла к столу.
На стекло лампы был надет бумажный, свернутый из старой газеты абажур, уже успевший обгореть сверху, и трепетный язычок пламени из-за потемневшей бумажной кромки сверкал прямо в глаза.
— Не скрою, Егор Матвеевич, вы меня поразили! — стараясь говорить как можно спокойнее, хотя это с трудом удавалось ей, сказала Ксения.— Если бы я вас не знала, я бы ни за что не поверила, что все это говорит коммунист!
— А ну давай, давай! — как бы подбадривая ее, хмельно поблескивая глазами, отозвался Егор.
В том, как она стояла у стола, держась руками за гнутую спинку венского стула, чуть вскинув голову, было что-то дерзкое и смелое, и Дымшаков искренне залюбовался ею: ему всегда по нраву были люди, готовые бороться за свои идеи.
Да и помимо всего, Ксения была просто хороша собой — высокая, ладно скроенная, по-цыгански смуглая, с тонким энергичным лицом, на котором горели большие черные, мятежного блеска глаза. На маленькой голове ее вились темные кольца волос, мужская стрижка не огрубляла ее, а, как ни странно, делала еще более женственной, придавая ее облику выражение юношеской порывистости.
Теребя на шее нитку бус, словно из крупных ягод шиповника, и не спуская с Дымшакова напряженного и укоряющего взгляда, Ксения спросила:
— Как же прикажете вас понимать, Егор Матвеевич? Выходит, что наши руководящие работники живут обма-
ном, показухой и только заботятся о том, как бы скрыть от всех истинное положение вещей?
— Ты меня, племянница, дураком не выставляй! — сказал Дымшаков и обезоруживающе рассмеялся.— Я и без тебя в них немало походил! Я говорю про свой колхоз и район, а как в других местах — не знаю! Люди-то ведь везде разные — одного секретаря хлебом не корми, а дай ему покрасоваться да себя показать, он и на обман ради этого пойдет, а другого с души воротит от всякого очковтирательства. Я всех под одну гребенку не стригу, так недолго и гребенку сломать!
— Ну хорошо, допустим, все, что вы говорили, имеет отношение лишь к нашему Приреченскому району. Что ж, по-вашему, Сергей Яковлевич Коробин, который сейчас у нас исполняет обязанности первого секретаря, такой чинуша и бюрократ, как вы расписали? Да он ночей недосыпает, мотается по всему району, себя не жалеет и ни о какой показухе не думает... Да как же вам не совестно?
— Ты мою совесть пока не трожь,— помрачнев, ответил Егор, раздувая ноздри.— А что Коробин по району мотается, так в Черемшанке от этого пользы пока не видать! Маятник вон тоже на ходиках день и ночь мотается, время отсчитывает, а секретарю время отсчитывать мало! И пускай вволю досыпает, что ему положено, что толку от его недосыпу-то?
— Почему же вы не заявите открыто, что Коробин сидит не на своем месте и что от него нет никакой пользы? Или вы нигде не можете доказать свою сермяжную, мужицкую правду? Если так, то я вам сочувствую — вам действительно тяжело жить и трудно дышать в своем собственном колхозе...
Ей казалось, что Дымшаков подавлен ее иронией. Он слушал ее, опершись локтями на стол, уставив неподвижный каменный взгляд в одну точку. В ней уже заговорило чувство некоторого раскаяния, и она подумала, что, пожалуй, напрасно так резка с ним, но вот Егор качнулся, как бы отталкиваясь от стола, и Ксения поняла, что ее впечатление было ошибочным,— перед нею сидел насмешливо-дерзкий, лишенный какого-либо смущения человек, и в широко распахнутых глазах его играли недобрые огоньки.
— Ты меня, племянница, не жалей, а то, глядя на тебя, и я навзрыд заплачу, — судорожно усмехнулся Дымшаков.— Дождемся конференции и Коровину твоему правду
в глаза скажем, никто теперь молчать не будет, а то слишком дорого обходится нам всем эта молчанка!.. Я сорняк с хлебом никогда не путаю и тебе не советую, а то будешь жевать неизвестно что, а до настоящего хлеба и не добе- решься! По-твоему — если человек о своих нуждах болеет, то он вроде уже и не той правдой живет! Вот слушали таких грамотеев, как ты, и докатились до ручки — ни хлеба, ни мучки!
— Я этого не говорила! — Ксения протестующе подняла руку.— О своих нуждах мы не имеем права забывать, ведь мы живые люди.
— Спасибо, хоть это ты разрешаешь!..
— Ваши шутки неумны и неуместны! — На смуглые щеки ее пробился неровный румянец.— Но если все нач- | нут так рассуждать, как вы, и не видеть ничего, кроме своей избы, то мы забудем не только об интересах государства, но вообще договоримся черт знает до чего! А государ- ство разве о нас...
— Знаю!—Дымшаков упрямо мотнул головой.— Как мы без государства слабей слабого, так и оно без нас. В один сноп все это связано и давным-давно всем известно. Но партия мою сторону держит, а не твою.
— Весьма любопытно! — проговорила Ксения и даже попыталась рассмеяться.— Загадки загадываете?
— А вот посуди.— Егор остановил на ней спокойный вдумчивый взгляд.— Выгодно или нет государству, чтобы мы так жили, как последние годы? Слабее или сильнее оно будет, если мы станем жить получше? Партия сказала — хватит тебе, Егор Матвеевич, перебиваться с хлеба на квас, наступила пора зажить хорошей жизнью!
— А разве я против этого?—поражаясь такому повороту в разговоре, изумилась Ксения и даже отступила на шаг от стола.
— Ты? — Дымшаков посмотрел на нее, словно рассчи- I тывая, как побольнее нанести удар,— Ты, по-моему, ходишь ни в живых, ни в мертвых...
— Зто как же понять? Вы меня просто забавляете. Ксения не замечала, что отец, давно стряхнув с себя тяжелую усталость, весь подавшись вперед, смотрел на нее, словно стыдился всего, о чем она тут говорила, не видела, как участливо и ободряюще кивала ей Анисья, по доброте сердечной жалея племянницу и не одобряя мужа за то, что он поступал не по-родственному, обижая гостью I в собственном доме. — По совести, я давно собирался сказать тебе это, да