Лица

— На войне. Я…

Врач ждала. Легкая улыбка играла на лице.

— Я не могу вам ответить! — в отчаянии Жени почти выкрикнула это. — Я хочу изучать медицину. Хочу стать хирургом. То, что я женщина, не имеет никакого отношения к профессии хирурга.

Доктор Фарнейл поднялась:

— Через несколько дней я, может быть, приглашу вас еще на одно собеседование. А пока я хочу, чтобы вы занялись самооценкой. Подумайте, что повлечет за собой такой выбор профессии. Например, отсутствие социальной жизни. Отсрочка, а возможно, и отказ от замужества и материнства. То, что вы женщина, и впрямь, как вы выразились, не имеет отношения к профессии врача, но зато профессия врача имеет непосредственное отношение к тому, что вы являетесь, а вернее — не являетесь женщиной. Подумайте немного об этом. Хорошо?

— Хорошо, доктор, — Жени была не в состоянии встретиться с глазами психиатра. Они заставляли ощущать себя глупой, незрелой.

Закрыв за собой дверь кабинета и выйдя в коридор, она заметила, что вся дрожит, и поняла, как была напряжена во время всего собеседования. Но дрожь продолжалась лишь мгновение и прошла, как мимолетный припадок. Жени направилась к выходу, просматривая надписи на доске объявлений: предложение интернатуры, перенос курсов. Станет ли она когда-нибудь здесь студенткой?

Отпечатанные на мимеографе листочки перечисляли восемь лекций в вечернее время, которые читали знаменитые выпускники школы. Она скользнула по названиям глазами и внезапно остановилась как вкопанная. Начиная с пятницы, целую неделю будет читать Эли Брандт: «Психохирургия — К вопросу об оценке справедливости требований пациентов пластических операций».

Жени улыбнулась. Фамилия ее наставника, здесь на стене, показалась ей добрым знаком. Когда она вышла из здания под серые колонны, у нее появилось чувство, что несмотря на последнее собеседование, осенью она станет студенткой Гарвардской медицинской школы.

16

Жени пришла на лекцию после угнетающе долгих лабораторных занятий. Эли только что кончил свое выступление, и аудитория зааплодировала, несколько человек встали, чтобы поговорить с ним в проходе. Жени осталась в последних рядах лекционного зала, не зная, что делать. Между их прогулкой по запятнанному солнечными зайчиками лесу в Топнотче и сегодняшним вечером стоял образ Лекс — бледной и осуждающей.

Лучше пусть сам заметит меня, решила Жени и повернулась, чтобы выйти. Но не устояла и бросила последний взгляд на него — воплощение того, каким должен быть пластический хирург.

Эли что-то серьезно рассказывал, а обступившие его студенты внимательно слушали.

Жени сделала несколько шагов вниз по проходу к подиуму и остановилась, наблюдая, как Эли собирал бумаги в папку и засовывал ее под мышку. Он уходил. Она направилась к нему и услышала его голос: он звал Жени. Она ускорила шаги. Студенты следовали за ним по проходу, но Эли обнял ее, прижимая к себе папкой:

— Жени! Рад тебя видеть! Есть время перекусить?

Она кивнула, вся светясь и тиская на груди книги.

Студенты отстали, и Эли с Жени вышли на улицу. Он провел ее к длинному, низкому «Феррари», светившемуся белизной под фонарем.

Поехали они в район порта, в «Устричный Союз» — ресторан, основанный еще в девятнадцатом столетии. Наверху за столиком Эли заказал для себя «Мартини» и вермут для Жени и попросил официанта принести вместе с напитками по дюжине моллюсков и устриц.

— Ты выглядишь хорошо, — сказал он с улыбкой.

— Вы тоже, — Жени чувствовала себя скованной.

— Я пытался тебе звонить…

Она уткнулась глазами в стол, комкая в ладони салфетку.

— Ты ни разу не ответила на мои звонки. Почему?

— Я боялась, — с трудом ответила Жени.

Врач взял ее руку, лежащую на коленях, и вместе со своей опустил на стол.

— Из-за Лекс?

Жени кивнула.

— Потому что подумала, что мы можем ей поверить?

Ее наклон головы был едва заметен.

— Жени, смотри на меня.

Она подняла глаза, секунду изучала его лицо, потом улыбнулась.

— Вот так-то лучше, — он отпустил ее руку, когда официант ставил на стол напитки и раковины. Потом поднял за ножку свой бокал, коснулся ее бокала. Она не спускала с Эли глаз. Он поставил бокал на стол, но пальцами продолжал водить по кромке скатерти.

— Жени, — начал он снова. — Лекс пережила ужасную травму — душевную и физическую. Была близка к смерти.

— Да, — Жени ощущала во рту кисловато-острый привкус вермута. — Так вы не поверили в то, что она рассказывала… о нас?

Эли покачал головой.

— А ее родители? А Пел? — настаивала она.

— И они тоже, — врач нахмурился. — Они должны были тебе это ясно показать.

— Они пытались.

Пел несколько месяцев звонил и писал письма. Мег тоже. И даже Филлип оставлял для меня сообщения. Но Жени не обращала на них внимания.

— Я не хотела… не могла с ними видеться.

— Понимаю. Но им тоже было непросто. Особенно Мег. Наверное, они не знали, как еще приободрить тебя, и не хотели больше навязываться.

Она удивленно посмотрела на него.

— Подумай, как трудно извиняться за своего ребенка, — продолжал Эли, — даже если признаешься самому себе, что дочь сошла с ума. Родители Лекс жили в постоянном ужасе, что это непоправимо.

Жени слушала его, и ей становилось стыдно. О них она и не подумала. О людях, которых считала, что любит. Не подумала об их горе и боли, через которые им пришлось пройти. Размышляя только о том, что они могут сказать о ней. По сравнению с чувствительным Эли она казалась себе бессердечной.

— Сейчас ей лучше, — говорил Эли. — Думаю, с ней будет все в порядке, и со временем она полностью поправится. Хотя внутренние раны лечить придется дольше, чем внешние.

— Спасибо, — произнесла Жени, понимая, какой великий он врач, — заглядывающий сквозь телесную оболочку в души и мысли своих пациентов. У него было чему поучиться.

Эли Бранд попросил меню.

— Тебя устроит тушеная рыба? Или как насчет омара?

— Все равно, — вырвалось у Жени, будто с радостным потоком, и они оба рассмеялись: она застенчиво, он от всей души.

Эли заказал и себе, и ей.

— Расскажи о своих планах на будущий год.

— Я поступаю в медицинскую школу.

— В Гарварде?

— Надеюсь, — она рассказала о собеседованиях, особенно о последнем с доктором Фарнейл. Жени еще не знала результата.

— Не беспокойся. Я много лет знаю доктора Фарнейл. Я ведь был ее студентом. За ее монументальной, словно здание, внешностью кроется…

— Кошка? — подсказала Жени, вспомнив о зеленых глазах психиатра.

Эли рассмеялся:

— Не совсем. Она проницательна, подвижна, превосходный преподаватель, если принять ее манеру, и кроме всего, она справедлива.

— Но ее вопросы показались мне просто невероятными, — и Жени пересказала их Эли.

— Не беспокойся, — снова успокоил ее доктор Брандт. — Она врач с чувством юмора, но умеет его, когда надо, скрывать. Она испытывала тебя на стойкость. Готов поспорить, что это так. Женщина, поступающая в медицинскую школу, должна быть вдвое увереннее в себе, чем мужчина. Это несправедливо. И со временем, я думаю, все изменится, А пока женщина, особенно красивая, должна быть готовой столкнуться с недоверием, раздражительностью, отталкиванием. Доктор Фарнейл, наверное, смотрела, как ты можешь справиться со стрессом.

— Надеюсь.

Бумажные салфетки были повязаны вокруг их шей, и перед ними водрузили омара. За тяжким трудом его разделывания — извлечения белой плоти из панциря и обсасывания ножек — они оставили серьезные разговоры и ели с шумной сосредоточенностью. Когда с едой было покончено и руки вымыты в полоскательнице, Эли сказал:

— С тех пор, как я сегодня встретил тебя, Жени, мне кажется, я помолодел лет на двадцать: стал таким, каким был когда-то в медицинской школе.

— А я почувствовала себя старше и мудрее, — ответила она.

— Я вижу, — отозвался врач. — Но это прозвучало бы еще убедительнее, если бы ты сняла свой слюнявчик.