Страница 12 из 12
Паучище смотрит на него с укоризной. Паучище уже выбрался из бутыли и вот-вот коснется его лица коготками, которыми заканчиваются щетинистые лапы.
…Хлыстов открыл глаза.
Он лежал на шинели, а над ним стояла сударынябарыня. Лицо строптивой пленницы было бледным, губы дрожали. И шуба ее облезлая как никогда походила на хозяина, изменившего обычному носителю. Женщина держала «мосинку» штыком вниз — над кадыком ее владельца. Увидев, что Хлыстов проснулся, сударыня-барыня отбросила сомнения и ударила.
Штык высек искру, скользнув по каменному полу. Ванька Хлыст как всегда не сплоховал: увернулся, выхватил из-за пояса револьвер.
— У-у-у! Неблагодарная сучка!! — проквакал он своим страшным голосом и выпустил в нее весь заряд.
…Ева закричала. Она уже поняла, что проснулась, но всё равно не смогла удержать рвущийся из груди вопль.
У дальней стены подземного убежища сидел ее мучитель и как ни в чем не бывало хрустел сахарком. Встретившись с ней взглядом, он лениво махнул ладонью.
Мол, я ведь тебя предупреждал. Здесь, барышня, снятся страшные сны.
От светящейся стены исходило ощутимое тепло. Фигуры больше не проступали на гладкой поверхности, но они были там, за светящимся туманом. И их молчаливое присутствие ощущалось как никогда отчетливо. Баронесса поплотнее запахнула на себе шубу, повернулась на другой бок и жалобно заплакала.
Глотая слезы, она стала вспоминать. Двухэтажный дом на Васильевском острове, — здесь прошло ее детство. Мать и отец — улыбаются ей, многочисленные братья — все уж возмужали!.. Милые кузены и кузины — с ними она видится, когда гостит в Данциге. Как странно! — она гостит в родном городе, а живет в чужой стране… Далось же ей это морское путешествие — будь оно проклято! Куда ее понесло? Что она забыла в Ницце зимой?! Густой туман над уснувшим морем… Сиренный гудок парохода; они одни во всем мире, и нет за туманом ничего. Пожилой стюард со старомодными бакенбардами: не угодно ли мадемуазель погреться в кают-компании?
Потом падение… Сокрушительный удар! Пароход содрогается от киля до верхушек мачт. Заваливается на бок. Все кричат, и она кричит. Никто ничего не понимает и не может ничего объяснить! Куда делось море?!
Потом дребезжащий глас: «Покориться! Покориться!! Покориться!!!»
Мир голода и страданий принял ее в свое лоно. Мир кошмарных чудовищ и убийц открыл ей двери.
За что, господи?!
И опять она проснулась, и снова крик сорвался с растрескавшихся губ.
5
Беда! Беда!!!
Чуткие ноздри раздувались, словно кузнечные мехи.
Беда! Отовсюду — беда!
А они с сударыней-барыней застряли посреди ровной, как столешница, пустоши. Небо над ними — чистое-чистое, и цвет у него оранжевый, переспелый. Несутся стремглав шипастые перекати-поле, бурлят на горизонте черно-красные тучи. Беда на севере, на юге! На западе и востоке!
Окружены! Угодили в центр воронки, и воронка эта не стоит на месте. Через час-другой они столкнутся со стеной кипящей пыли и мелкого щебня. Ближайшее убежище — то самое подземелье со светящейся стеной. Если вернуться назад… Нет, не успеют! Ведь за их плечами — безостановочный переход длиной в день. Никак не успеют, пусть даже побегут вприпрыжку.
К тому же сударыня-барыня вконец выбилась из сил.
— Я так больше не могу, — она села на землю. — Я пить хочу! Да и поесть бы… А?
Хлыстов снял с пояса флягу и вложил ее в трясущиеся пальцы пленницы. Ева кое-как отвинтила крышку и с жадностью присосалась к горлышку. Напившись, она попыталась было напомнить об ужине, но поперхнулась собственными словами: столь мрачен и лют был лик Хлыстова.
— Что?.. — Ева поджала ноги. — Что опять не так?
Он жестом приказал баронессе подняться. Ева застонала, но всё же повиновалась.
— Я не могу идти дальше! Мне надо отдохнуть! Ну хоть немного! Я ведь женщина… Ты сам, в конце концов, виноват в том, что я не могу идти! Сколько ты держал меня в яме?! Ты!.. Ты сделал меня калекой!! Ни за что!!!
Слова отскакивали, как от стенки горох.
Ева зарыдала. Снова села, обхватила руками колени, опустила голову.
— Оставь меня, — пробурчала, повесив нос. — Оставь, ну!!
— Буря, — расщедрился тогда Хлыстов. Он ткнул пальцем в сторону бурлящих туч. — Мы — мертвяки, коли не поспешим.
Баронесса подняла голову. Вытерла нос тыльной стороной ладони.
— Ладно… Ладно! Gott verdammt noch mal!!!
Он повел ее в обратную сторону. Только не по следам, а забирая влево сильнее и сильнее.
Ветер стал показывать характер. Завыло, застонало. Заструилась у ног пылевая поземка, зашуршали, обгоняя их, перекати-поле. Благо, что дуло в спины. Ветер будто спешил смахнуть с пути двух упорных человечков, мечущихся по пустоши то туда, то обратно.
Солнце померкло. Грязно-рыжая мгла заволокла пустошь. С небес хлынул град из мелких камешков. Эта шрапнель больно стегала по щекам и словно нарочно заваливалась за шиворот.
…В другое время Хлыстов ни за какие коврижки не связался бы с подобной чертовщиной. Но нынче выбирать не приходилось. Нынче весь выбор — или пан, или пропал.
— Что это? — опешила баронесса. — Ты куда нас привел?..
Хлыстов толкнул барыню-сударыню между лопаток, вынуждая ее переставлять ноги еще быстрее. Он не был настроен читать лекции.
То, что с расстояния казалось вытянутым пригорком, на деле оказалось кораблем. Сигарообразной формы, огромный, словно современный броненосец. С четырьмя мачтами одинаковой высоты, со срезами многочисленных палуб, с надстройками, прикрытыми выгнутыми щитами.
Опустившаяся мгла была не в силах скрыть чужеродность этого давно мертвого исполина. Вроде — обыкновенные мачты, и палубы на первый взгляд самые обыкновенные. Металл бортов — тот тоже, кажется… Ан нет! Несет от этого корабля чем-то таким, от чего немеет под ложечкой, подгибаются колени и проклевывается в душе острый росток панического страха.
Сквозь пыль пробился отчаянный луч закатного солнца. Ева снова раскрыла рот в немом удивлении: она увидела, что борта корабля серебрятся бесчисленными чешуйками. И снова ее мучитель не позволил сбавить шаг. Снова врезал кулачищем по спине, подгоняя к чернеющей в округлом днище дыре.
Он всегда старался держаться подальше от кораблей чужаков, кои встречались ему в пустоши куда чаще, чем корабли людей. Чужая еда была опасна, утварь и одежда — непригодны, машины и оружие — непонятны. Хлыстов ничего не боялся. Даже когда дисковая пила (вж-ж-ж-ж! вж-ж-ж-ж!) гуляла по его ребрам, он чувствовал лишь боль и мучительную жажду отмщения. Но не страх. Однако разумная опаска всё-таки была. Кто знает, что может скрывать тьма внутри построенных нечеловеческими руками отсеков и коридоров? Зачем добровольно совать голову в пасть льва?
Но вот пришлось. И края дыры, через которую им предстояло забраться в трюм, — зазубрены. И правда — пасть…
Ева, которая ни разу не видела корабли нелюдей, интуитивно чувствовала исходящую от исполина с чешуйчатыми бортами угрозу.
— Может, мы… здесь переждем? На-а-а… улице? — без особой надежды спросила она Хлыстова.
— Нет! — бросил тот. Он уже обнюхивал края дыры. Как обычно, обоняние подводило, когда дело касалось этого корабля. Бывал… да, бывал он здесь. Проходил много раз мимо. И знал, что внутри громадины стоит густой дух ладана, который заглушает остальные запахи. Он даже знал, что именно столь сильно благоухает…
— Ох! О-о-о! Боже-боже-боже мой! Что это?!!
Хлыстов отвернулся от дыры, положил руку на горло, с горечью понимая, что разговора не избежать. Сударыню-барыню била дрожь. Она, выпучив глаза, смотрела на обезглавленное тело, залитое чем-то похожим на прозрачный древесный клей. «Клей» давно затвердел, и тело было запечатано внутри вместительной «капли», что комар в янтаре. Словно желая поприветствовать баронессу, из застывшего «клея» тянулась рука, оканчивающаяся трехпалой кистью непропорционально большого размера.
— Здесь много таких, — выдавил из себя Хлыстов. — Они давно мертвы и не причинят нам зла. Когда мы будем внутри…
Конец ознакомительного фрагмента.
Полная версия книги есть на сайте ЛитРес.