Страница 8 из 96
11:40, восточное стандартное время.
Дэвид Лайм шел широкими шагами по коридору, ведущему к выходу из здания Управления делами на. Семнадцатую улицу, бросая взгляд на часы и резко расстегивая манжету. Шед Хилл не отставал от него с атлетической легкостью, которая заслуживала бы похвалы, если бы не объяснялась его возрастом: он был на двадцать лет моложе Лайма.
— Разве мы не должны оставаться в кабинете?
— Для чего?
— Ну, хотя бы где-нибудь в центральном учреждении. Чтобы координировать все происходящее.
— Здесь нечего координировать, — отрезал Лайм. — В нашей машине есть радио.
Они выскочили наружу через стеклянные двери. Лайм поднял воротник своего пальто, со стороны Потомака дул сильный ветер, и температура резко упала за несколько предыдущих часов. «Скоро будет снег», — подумал он и скользнул, нагнувшись, на заднее сиденье однотонного зеленого «шевроле», который подкатил навстречу им к кромке тротуара. Хилл устроился рядом, и Лайм сказал шоферу:
— Прямо к Холму, с западной стороны — это будет быстрее.
Шофер поправил зеркало и подождал, когда проедет мимо вереница машин, а затем плавно вырулил на проезжую часть.
— Увеличь-ка скорость и включи сирену, — сказал Шед Хилл.
— Нет, — оборвал его Лайм. — У нас есть время. Я не хочу, чтобы зеваки, парализованные сиреной, устроили дорожное столпотворение. — Он откинулся назад, закрыл глаза и подумал, видно ли по его лицу, что у него плохое настроение.
— Дай Бог, чтобы вы ошибались, — ответил Шед Хилл.
Возможно, он действительно ошибался. Но это было из категории вероятностей.
На это указывал расчет времени. Группа Страттена прибыла в Вашингтон около недели назад; подкрепление из Лос-Анджелеса появилось несколькими днями позже. Если кто-либо приезжает на место, имея в голове план террористического акта, он не тратит времени более, чем необходимо для его организации. Таким образом, что бы они ни собирались сделать, они собирались сделать это скоро.
Убийство Барбары Норрис было актом отчаяния; если бы у них имелось достаточно времени, они бы выполнили задуманное либо более драматично, либо менее заметно. То, что они сделали с Норрис, было таким убийством, которое совершают, если нет времени организовать его лучше. Если ужасное увечье было нанесено с намерением подать знак, то оно выглядело слишком поспешным: имея достаточно времени, они бы бросили тело там, где оно привлекло бы большее внимание. Например, на парадной лестнице здания какой-либо газеты, у боковой двери полицейского участка или у основания мемориала Линкольна.
Следовательно, сейчас они очень спешили. Это означало, что акция, вероятно, запланирована на сегодняшний день.
У них есть драматическое чутье. Это можно утверждать судя по надменному повороту головы на фотографии Страттена, если не по тому, что они сделали с Норрис. Поэтому можно было с большой вероятностью предположить, что их основной план будет включать какую-то открытую и значительную акцию, что-то не только яростное, но катастрофическое. Взвесив шансы, можно было исключить вероятность покушения на жизнь президента. Ему оставалось провести в своем кабинете семнадцать дней — он вряд ли являлся главной мишенью.
Что оставалось? Вновь избранный президент совершал увеселительную поездку по Европе. Вряд ли все это затевалось лишь для того, чтобы подсунуть бомбы в Пентагон или библиотеку конгресса: Страттен не был похож на человека, который бы получил большое удовлетворение от анонимных взрывов символических зданий.
Итак, это должно было произойти в ближайшее время, и не казалось невероятным даже то, что они запланировали взорвать бомбы в здании Капитолия в тот час, когда новый конгресс будет приведен к присяге.
11:50, восточное стандартное время.
В тот момент, когда вновь избранный вице-президент собирался повернуться и войти в здание Капитолия, он почувствовал, что кто-то подошел к нему и, оглянувшись, увидел возле своего локтя сенатора Фицроя Гранта. Грант приветствовал его поднятой сигарой, протянул руку, и они обменялись формальным рукопожатием, так как они были на людях. Лидер меньшинства в сенате сказал:
— Как жаль, что эти молодые люди стоят здесь со своими плакатами в такой день, не так ли?
— О, не уверен, Фиц. Я думаю, если бы их здесь не было, нам бы их недоставало. К ним так привыкаешь.
У Фицроя Гранта был двойной подбородок и глаза таксы, неизменная усмешка на изрытом морщинами лице. Его до блеска начищенные ботинки, хорошая одежда и ухоженные руки наводили на мысль о тщеславии сенатора. Он осторожно провел рукой над головой, не нарушая аккуратной волны белых волос, и сердечно помахал прохожему. Когда Этридж посмотрел в этом направлении, он увидел, что прохожим был не кто иной, как сенатор Уэнделл Холландер от Кентукки, пожилой и кривоногий, взбиравшийся, как краб, по ступенькам лестницы.
Холландер тяжело дышал, он вообще плохо выглядел, хотя за те восемнадцать лет, которые Этридж знал его, он вряд ли когда-либо выглядел хорошо. Холландер являл собой тип видавшего виды, вороватого и хитрого политика-южанина, но, разумеется, это был лишь поверхностный образ, поддерживаемый прессой. По сути, Холландер был рассудителен, как повеса из Лас-Вегаса, и обходителен, как косяк пираньи.
Холландер направился прямо к ним, на ходу придавая лицу радостное выражение. Он был слегка глуховат и сразу закричал:
— Господин вновь избранный вице-президент! Сэр, господин сенатор!
— Хелло, Уэнди. — Этриджу почти удалось придать голосу сердечность. Они пожали друг другу руки. Этридж ненавидел Уэнделла Холландера и был уверен, что тот в свою очередь ненавидит его, но ни один из них никогда не признал бы этого. Их взаимная враждебность была скрыта под приветливой доброжелательностью и являлась единственной чертой их взаимоотношений, которая усилилась с момента избрания, так как они теперь были не просто членами противостоящих партий, а еще и противоборствующих групп в правительстве. Уэнделл Холландер являлся председателем сенатского комитета по ассигнованиям и главой сената как старейший его член, причем не подлежало обсуждению, что его переизберут на обоих постах. Сенаторство Холландера было непоколебимо: он заседал в сенате с 1938 года.
Холландер извлек из кармана жилета золотую цепочку, взглянул на золотые часы с откидывающейся крышкой, сделал громкое замечание о нежелании опаздывать и заковылял дальше.
Брови Фицроя Гранта в удивлении поползли вверх, и Этридж сказал:
— Если когда-либо и существовал довод за отмену системы старшинства в сенате, то это дает Уэнди.
— Можешь забыть об этом, — ответил Грант. — Вот уже двадцать лет я пытаюсь спорить с ним, и тебе это вряд ли удастся. Он способен лишь повышать голос и говорить так, как будто ты и твои аргументы — не более, чем дуновение ветра. Ему нет равных в смысле бессодержательных упрощений и откровенно абсурдных заявлений. Время от времени я ловил его на слове, но он каждый раз шел на попятную и покидал зал, разыгрывая оскорбленное достоинство.
— Он опасный человек, Фиц. Мы не должны смотреть сквозь пальцы на этих выживших из ума ископаемых, которые видят коммунистов в каждой телефонной будке и хотят превратить Азию в пустыню.
— Да, я согласен. Но его трудно выбить из седла. Этот человек слывет героем в тех местах, где не сомневаются, что нация находится на пороге коммунистического переворота.
— Забавно, — пробормотал Этридж. — Я, кажется, припоминаю, что ты говорил то же самое еще во времена Джо Маккарти.
Эти слова заставили сенатора Гранта улыбнуться.
— Мне кажется, та кампания уже закончена, господин вице-президент, или вы желаете сверить результаты голосования?
— Господин лидер меньшинства, — сказал Этридж с заметным удовлетворением, — мне кажется, нам пора пройти внутрь и приступить к формальностям. — И два старых друга повернулись к входу в Капитолий.