Том 4. Повести

Тарасов. Кто принес? (Разворачивает и с жадностью ест хлеб и колбасу.) Ух ты! Папиросы! Кто принес?

Няня. Ольга твоя принесла.

Тарасов. Почему она моя? Ничего подобного. Такая же моя, как и твоя.

Няня. Ври.

Тарасов. Люблю приврать.

Няня. И чего это ты все пишешь?

Тарасов. Стишки сочиняю. Хочешь, прочту? Садись! (Читает по тетради.)

Послушай, послушай…

Няня. Ну, слушаю.

Тарасов. Да нет, это я уже начал.

Няня. Это кто же?

Тарасов.

(Воодушевляясь.)

Больные на соседних койках слушают Тарасова.

Вдруг орудийный выстрел сотрясает стекла. Пауза. Еще два орудийных выстрела. Со столика падает кружка. Звенит где-то разбитая склянка. Некоторые больные поднимаются.

Тарасов. Что такое?

Няня. Лежи.

Няня подбегает к окну.

За окном — улица, по которой быстро едет грузовик с вооруженными матросами и красногвардейцами.

Тарасов. Что такое?

Больные смотрят на сиделку.

Вопросы. Что такое? Что такое?

Няня. Не знаю.

Орудийный выстрел. Пауза. Отдаленное «ура». Тревога в палате. Больничный коридор. В одну и в другую стороны, сталкиваясь, бежит персонал. В коридор входит Оля Данилова в подсумках и с винтовкой, идет по коридору, входит в палату Тарасова. За ней — еще несколько вооруженных.

Тарасов. Олечка, что такое?

Оля. В городе восстание. В Люстдорфе десант. Кадеты наступают. Как ты себя чувствуешь? Ходить можешь?

Тарасов. Не знаю.

Оля. Ну, как-нибудь. Одевайся. Коммунисты в палате есть?

Няня. Четыре человека.

Оля. Товарищи, кто из вас коммунисты?

Несколько голосов:

— Я коммунист.

— Я член партии.

— Я.

Оля (няне). Одевайте их. Кто не может ходить, того несите на носилках. У меня во дворе подводы.

Тарасов одевается. Пробует встать. У него кружится голова; он садится.

Тарасов (с напряженной улыбкой). Разучился.

Оля. Держись за меня.

Оля поддерживает Тарасова, ведет его по коридору.

Двор больницы. Подводы, в которые сажают и кладут больных; за оградой видна улица; по улице бегут люди. Очередь пулемета. Оля усаживает Тарасова на подводу.

Оля (кучеру). Погоняй!

Подвода выезжает из ворот больницы. Оля идет рядом с ней. Выезжают другие подводы. Навстречу с винтовками «на руку» бежит вооруженный отряд рабочих.

Оля (кучеру). Езжайте прямо по Николаевской дороге. До свидания, Коля.

Тарасов. Куда же ты?

Оля. Езжайте, езжайте, не задерживайтесь.

Оля бежит за отрядом и присоединяется к нему.

Подводы с ранеными быстро уезжают. Тарасов трясется на подводе. Кучер-красногвардеец нахлестывает лошадей. По опустевшей улице вскачь мчатся подводы и сворачивают одна за другой за угол. Остается последняя подвода, та, в которой Тарасов. Свист снаряда. Снаряд разрывается возле подводы. Одна лошадь убита, другая ранена. Раненая лошадь бьется в постромках. Кучер убит. Подвода опрокинута. Больные частью убиты, частью выброшены на мостовую. Тарасов выброшен на мостовую. Он поднимается и с большим трудом доходит до угла.

Тарасов поворачивает за угол и видит идущий цепочкой отряд офицеров. Тарасов бросается назад. Ковыляет в подворотню. Почти бежит через двор. Прижимается к выступу дома. Оглядывается. Офицерский отряд проходит мимо ворот. Тарасов ковыляет дальше закоулками, через проходной двор, выходит на другую улицу. Силы оставляют его. Он кладет узелок на землю и садится на тротуар. Мимо идет знакомая нам старуха из квартиры, где живут Тарасовы.

Старуха останавливается и злобно хватает Тарасова за руку.

Старуха. А!

Тарасов. Ради бога… Не надо… Я только что из больницы…

Старуха. Держите его! Не пускайте! Сюда!

Подбегают несколько обывателей и офицер.

Тарасов. Что вы делаете?

Старуха (кричит исступленно). Это большевик! Я его знаю! Хватайте его!

Кабинет Орловского в контрразведке. Высокие окна. Орловский в английском обмундировании с русскими погонами и трехцветным шевроном на рукаве. Дежурный юнкер.

Орловский. Пусть войдет.

Юнкер. Слушаюсь.

Юнкер впускает в кабинет мать Тарасова, а сам уходит. Сразу заметно, что мать Тарасова надела на себя все самое лучшее, от чего стала беднее и жальче.

Мать. Спасибо, что вы согласились меня принять. Я мать Тарасова. Он арестован и находится у вас в контрразведке.

Орловский. Я знаю. Стало быть, вы Колина матушка. Очень рад с вами познакомиться… Простите, не знаю вашего имени-отчества… Кажется, Екатерина…

Мать. Васильевна.

Орловский. Совершенно верно. Прошу вас, Екатерина Васильевна, садитесь. Вот сюда. Здесь вам будет покойно.

Орловский почтительно усаживает мать Тарасова в удобное кресло, а сам скромно садится рядом на стул. Все это имеет вид очень интимной, дружеской беседы.

Мать. Спасибо, спасибо. Я знала, я чувствовала, что вы добрый. Мне Колечка так много говорил о вас. Он всегда так хвалил ваши стихи.

Орловский (живо). Да? Он хвалил мои стихи?

Мать. Конечно. (Робко, с надеждой смотрит Орловскому в глаза.) Ведь вы с моим Колечкой, кажется… были прежде… друзьями?

Орловский. Почему же «были»? Мне кажется, что и сейчас тоже. Мы оба, Екатерина Васильевна, прежде всего поэты.

Мать. Вот и я тоже так думаю. Помогите же нам. Велите, чтобы Колю отпустили домой.

Орловский. Признаться, мне и самому хочется, чтобы Коля как можно скорее вышел на свободу. В конце концов это просто глупо — держать за решеткой такого талантливого человека. Кому это нужно?

Мать. Не правда ли?

Орловский. Но я не знаю, как посмотрит полковник Селиванов на Колину работу у большевиков. Все зависит от него. Вы не знаете полковника Селиванова? Это превосходный человек. Очень прямой, честный, преданный делу. Но, к сожалению, немного узкий. Ему совершенно безразлично, кто обвиняемый — матрос, красногвардеец, сотрудник чрезвычайки, агитпропщик или поэт… Раз активный большевик — кончено. Военно-полевой суд. Очень жестокий человек. Мы его называем Фукье-Тенвиль. Только между нами.