Страница 6 из 36
— Ну хватит. Прошу тебя.
Глория поигрывает кольцами и браслетами. Несмотря на возраст, она все еще красива. Она из тех не поддающихся времени стариков, про которых говорят: «Таких можно только убить».
— Господин Риво хотел бы получить ответ как можно скорее, — снова начинает она. — Просто чтобы потом к нему не ходили с жалобами. Да, и еще, когда в «Приюте отшельника» продаются сразу две виллы, это не очень хорошо. Это нас обесценивает. Люди могут подумать, что здесь что-нибудь не так.
— Хорошо, — прерывает ее Жюли. — Я согласна. Скажи ему сама. А если звуки фортепиано начнут меня раздражать, у меня как раз хватит пальцев, чтобы заткнуть уши. У тебя все? Я могу уйти?
— А ты знаешь, что становишься злючкой? — замечает Глория. — Ты не заболела?
— Какое это может иметь значение? — вздыхает Жюли. — Про таких стариков, в каких мы превратились, не говорят, что они умерли от болезней. Про них говорят, что они угасли.
— Говори за себя! — орет Глория. — Я не угасну, пока сама не захочу! Выкатывайся!
Еще мгновение — и она разрыдается.
— Если это для меня, — бросает Жюли, — можешь не стараться. Пока.
Проходя мимо люльки со скрипкой, она заносит над инструментом свою затянутую в перчатку руку и напевает: «Та-ра-ру-ра…»
И, уже стоя на пороге, слышит возмущенный вопль Глории:
— Я с тобой больше не разговариваю!
Спустя несколько дней появился и господин Хольц собственной персоной. Это был плотного телосложения человек с серыми навыкате глазами и немного осунувшимся лицом, какое часто бывает у толстых людей, недавно перенесших болезнь. На нем был деловой костюм, выглядевший не по сезону странно. Жюли хватило одного-единственного взгляда, чтобы отметить и его шляпу из ткани «пепита», и белые в черную полоску носки, и весь его облик, почему-то заставлявший думать, что он, скорее всего, из тех «мастеров», которым удается выбиться в хозяева. Впрочем, держался он с достойной непринужденностью — это читалось и в его манере склонять голову в знак приветствия, и в его первых словах дежурной любезности. Жюли указала ему на кресло.
— Мадам Бернстайн мне все рассказала, — начал он. — Поверьте, я…
— Итак, — прервала его Жюли, — вам известно, что я была достаточно известной пианисткой…
— Знаменитой пианисткой, — поправил ее Хольц.
— Если вам угодно. А теперь я — калека, и от звуков фортепиано…
— Я вас очень хорошо понимаю, — сложив руки, произнес он. — Я и сам пережил нечто подобное. Может быть, вы слышали обо мне? Меня зовут Юбер Хольц.
— Нет, не припоминаю.
— Два года тому назад меня похитили, когда я выходил с завода. Они продержали меня под замком три недели. И угрожали, если моя семья замешкается с выкупом, постепенно отрезать мне пальцы по одной фаланге. В газетах много писали об этом происшествии…
— Я не читаю газет. Но всей душой сочувствую вам. И как же вам удалось спастись?
— Меня освободила полиция, по чьему-то доносу. Но были моменты, когда мне было страшно до ужаса. Я осмеливаюсь рассказывать об этом вам, потому что мне кажется, что мы с вами оба — в какой-то степени люди, избежавшие гибели в последнюю минуту. Конечно, вы возразите, что мне удалось выбраться из моей передряги в общем-то целым и невредимым… Это так, но… Я после этого случая потерял желание жить, как больной, который теряет чувство вкуса.
— Как! И вы тоже?
Они обмениваются робкой улыбкой и почему-то оба замолкают. Они кажутся сейчас друг другу старыми знакомыми, непонятно почему долгое время не вспоминавшими друг о друге и оттого немного сердитыми на самих себя.
— Когда я узнал про «Приют отшельника», — снова начинает Хольц, — я сейчас же понял, что это именно то место, которое мне нужно. Чтобы забыть наконец об охранниках, о дверных засовах, о ночных бдениях… О подозрительных машинах и письмах с угрозами. Друг мой, как мне хочется снова стать обыкновенным человеком!
Он так произнес это «друг мой», с такой естественной теплотой, что Жюли растрогалась.
— Вам будет здесь хорошо, — проговорила она. — И если дело только во мне, то играйте на рояле сколько вашей душе угодно.
— Не знаю, осмелюсь ли я, — ответил он. — В вашем присутствии…
— Оставьте! Я давно уже никто. Скажите, моя сестра в курсе вашего… вашей…
Она подыскивает подходящее слово. Приключение? Испытание? Но он понимает и так.
— Нет, никто не в курсе, кроме вас. Потому что… потому что мне кажется, что вы не похожи на других…
— Спасибо. Вы давно играете?
— О! Скажите лучше, не играю, а бренчу. Вот жена у меня была действительно настоящим музыкантом. Да и я в молодости довольно серьезно учился. Но потом начались дела, и фортепиано превратилось в развлечение. Теперь мне бы очень хотелось снова начать играть. Тем более что мне так повезло с инструментом. Вы его увидите, если согласитесь заглянуть ко мне. Моя вилла в самом конце аллеи Мане. Правда, для меня одного она слишком просторная, но мне нравится.
Он говорил все это с трогательной доверчивостью робкого человека, который наконец-то перестал смущаться.
— Если я приглашу вас с сестрой к себе в гости, вы доставите мне эту радость?
— На мою сестру точно не рассчитывайте, — быстро перебила его Жюли. — Она никуда не выходит. Все-таки возраст…
— Да, ваш президент мне сказала, что ей скоро сто лет. Это невероятно! Она выглядит такой энергичной, такой полной сил! Мне шестьдесят семь лет, но рядом с ней я сам кажусь себе стариком…
«Внимание! — про себя подумала Жюли. — Он начинает болтать глупости. Если он выскажет еще что-нибудь такое же банальное, придется сделать вид, что я спешу. А жаль!»
— Вы уже везде побывали в «Приюте отшельника»? Самое интересное, что здесь имеется, — это так называемые общие места, где можно встречаться с остальными. Курительная комната, библиотека, столовая… Я уж не говорю про спортзал, сауну и медпункт. Здесь есть даже пункт неотложной помощи и процедурная — на всякий случай. Я называю все это «домом престарелых». Но если вам никуда не хочется выходить, если вам вдруг надоели все сразу — ничего нет легче. Вы просто заказываете у администратора по телефону все, что вам нужно, и Роже — наш привратник — все вам принесет. Лично я так и делаю, если мне нужно что-нибудь из еды, или отдать что-то в стирку, или погладить, или какие-нибудь книги… А когда хочется сменить обстановку, я сажусь в дежурный катер. Он тут курсирует туда-сюда, как настоящее такси.
— Ну а зимой?
— Зимой? Неужели вы уже сейчас заранее боитесь, что время здесь будет казаться вам слишком долгим? Не пугайтесь! Вас сумеют развлечь. Здесь развлечения — главное занятие всех и каждого. А моя сестра постарается, чтобы вы не остались в стороне.
Он понял, что их беседа подошла к концу, и поднялся, слегка растерянный оттого, что не знал, следует ли попрощаться официальным тоном или можно повести себя менее натянуто.
— Я не жму вам руку, — сказала Жюли, — но очень признательна за ваш визит.
— Надеюсь, мы еще увидимся? Может быть, у меня? В «Тюльпанах»?
— Почему бы и нет?
Она подождала, пока он уйдет, и закурила, но тут же вспомнила, что ей пора на сеанс лечебной физкультуры, и потянулась за палкой.
Главный корпус заведения вместе с пристройками возвышался на небольшой круглой площадке в самом центре острова, на пересечении всех основных аллей. Архитектор, пожелавший сохранить местный рельеф в его живописной неприкосновенности, предусмотрел по пути к зданию многочисленные ступеньки, по которым Жюли приходилось то подниматься, то спускаться, изредка останавливаясь передохнуть в тени очередной сосны. Из-за забора доносился стрекот кузнечиков и детские крики, а по усыпанной сосновыми иглами земле стелилась зловещая тень воздушного змея. В памяти вдруг всплыли несколько тактов из «Children’s Corner» Дебюсси, и она резко замахала перед лицом затянутой в перчатку рукой, словно отгоняла осу.
Она присела на скамейку возле подзорной трубы, установленной на подвижном основании. Отсюда можно было осмотреть все побережье — от мыса Камара с одной стороны до мыса Сисье с другой — и даже дальше, сколько хватало взгляда. Усеянное парусами море, самолеты, держащие курс на Антиб и Ниццу, голубые горы, бесконечный горизонт — она успела изучить этот пейзаж наизусть. Дамы из «Приюта отшельника» называли его не иначе как «восхитительным, изумительным и незабываемым». Но красоты природы сейчас ее совершенно не занимали. Поглаживая бок, она думала об одном: как много времени ей осталось? Если повезет, все может закончиться очень быстро, но вряд ли настолько быстро, чтобы лишить ее необходимости присутствовать на торжественной церемонии. Наверняка вручать награду будет этот самый Поль Ланглуа — он ведь бывший министр. «От имени президента и правительства…» Или что-нибудь еще в том же роде. Будет торжественно до помпезности, а потом, в знак благодарности, Глория добавит ко всей этой мишуре несколько звуков своего инструмента, достойного Паганини, и все восхитятся ее виртуозностью. Ужас. Лучше умереть до того.