Страница 25 из 28
Глава 14. РОССИЯ — СТРАНА КОНТРАСТОВ
Иногда в московском метро тебе ударяет в нос отчетливый аромат. А именно — запах бомжика.
Бывалый москвич мгновенно замечает, где именно в вагоне лежит бездомный. Буквально весь вагон воняет неописуемой смесью грязного тела, мочи, испражнений и перегара. Метро — одно из немногих мест, где бездомные могут вздремнуть в тепле, поэтому они так любят прикорнуть в вагоне. Часто у них в распоряжении оказывается все сиденье — никто не хочет ехать рядом с источником невыносимой вони.
Рано или поздно милиционеры вытаскивают бомжей из вагона. Они делают это так быстро и ловко, что поезд даже не задерживается дольше времени, необходимого, чтобы выпустить пассажиров. Я никогда не видела, чтобы бомжики протестовали — смиренно и кротко позволяют они стащить себя с сиденья и отбуксировать на перрон.
Двери закрываются, и поезд снова трогается. Никто из пассажиров и бровью не поведет. Это Москва — город, в котором либо выплывешь, либо утонешь.
Москва далеко не единственный город в мире, где есть бездомные. Их полно даже в Хельсинки, не говоря уж о больших центральноевропейских городах. Даже скандинавская система соцобеспечения не смогла покончить с маргинализацией в обществе. Поэтому я категорически не хочу быть Besserwisser[5] именно в этом вопросе.
Однако есть и разница — количество. На любой крупной станции московского метро полно бездомных, которые устраивают свои ненадежные лагеря в каком-нибудь углу, пока их не спугнут. В России не существует никакой социальной поддержки, а в особенности в Москве. Тот, кто падает, больно ушибается.
Все, что есть отвратительного, бедного и грязного, в Москве отвратительнее, беднее и грязнее, чем можно себе представить. Все, что есть красивого, величественного, грандиозного, — ошеломляет. Золотой середины не существует. Я никогда не ощущала проявления жизни так реально и отчетливо, как в Москве. Здесь свадебная процессия может шествовать мимо людей, в буквальном смысле слова умирающих на улице. Это город, пропахший человеческой мочой и испражнениями, «Ив Сен-Лораном» и «Шанелью».
Мне случалось жить во многих местах мира, но нигде я не чувствовала себя такой живой, как в Москве. Город безграничен. Все присутствует здесь и сейчас. Жизнь и смерть. Современность и традиция. Бедность и изобилие. Культура и китч.
Жизнь так хрупка. Счастье так неверно. Все, что ты имеешь, у тебя могут отнять в любой момент: рубль может обрушиться, власти могут решить снести твой дом, твоя фирма может обанкротиться. Если это случится, тебе не на кого рассчитывать, кроме как на родных и друзей, с которыми ты, будем надеяться, установил близкие отношения. Твое существование ничем не защищено, дамбы того и гляди прорвет.
Это жестоко, это вынимает душу — и это величественно. Я вряд ли смогла бы прожить в этом городе всю свою жизнь.
Когда я только-только приехала в Москву, я испытывала угрызения совести всякий раз, проходя мимо нищих в метро. Особенно просящих милостыню пенсионеров — глядя на них, я готова была расплакаться.
Со временем я к ним привыкла — точно так же, как другие жители Москвы. И в то же время я сознаю, что живу в изобилии бок о бок с обнищавшими людьми. С моральной точки зрения это отвратительно, и я не так много могу сделать на структурном уровне. Но правильно ли в таком случае с личной точки зрения проходить мимо нищих, не давая им даже мелочи, которая могла бы их поддержать?
С другой стороны, пытаться откупиться от своей совести, давая нищему мелочь, значит — обманывать себя. К тому же нищенство — это бизнес, во всяком случае, когда попрошайничают малыши.
Для меня единственный способ решить проблему — регулярно давать деньги нищенствующим пенсионерам. Денег им не хватает, это я, по крайней мере, знаю точно.
Большинство москвичей время от времени без особых сантиментов подают нищим деньги и спешат дальше. Бедность — часть жизни. Несправедливость и ужасы — часть общества. Москвич не считает своим долгом как-то бороться с несправедливостью. Его задача — самому не попасть под раздачу.
«Я приехала в Москву без копейки в кармане. А потом работала и поднялась. Неправда, что в России могут выжить только богатые», — говорит моя подруга Ольга. Она приехала в Москву из Кандалакши, изучала языки в институте, который закончила с красным дипломом, то есть с наилучшими характеристиками. Сейчас работает в немецкой фирме. Поначалу ее зарплата была равна плате за жилье, пятистам долларам, и Ольга с мужем экономили каждую копейку. Сейчас зарплату повысили, и Ольга может позволить себе маленькие излишества вроде широкополосного Интернета дома и месячного абонемента в тренажерный зал. Уровень жизни растет медленно, но верно, однако Ольга ничего не получает даром. Поэтому она не понимает, почему она должна испытывать чувство солидарности с отверженными — ей самой приходится каждый день бороться за выживание.
Москва — город вульгарно богатых людей и обнищавших людей. И все же в нем не опаснее, чем в любом другом городе такой же величины. В определенных обстоятельствах между незнакомыми людьми устанавливается хрупкое доверие, которое мне самой кажется невероятным. Так, бесчисленное множество раз ночью пятницы или субботы я решала поехать домой из бара или из гостей — и просто останавливала машину, договаривалась о цене и садилась в автомобиль. Все так делают, в Москве полно «черных» такси, и одинокие женщины ночью садятся в машину к совершенно незнакомым водителям. В Хельсинки, Стокгольме или Осло я бы никогда не села в машину к незнакомому человеку, а в Москве — пожалуйста.
Таксисты, как правило, кавказцы или выходцы из Центральной Азии, — люди, приехавшие в Москву зарабатывать деньги для своих семей. Они часто с удовольствием показывают фотографии своей жены и детей, которых видят несколько раз в году. Они смертельно устали и измотаны, но стойко сражаются ночь за ночью, чтобы послать домой деньги, отправить детей в университет, дать им лучшую жизнь. Когда я рассказываю им, что бывала в их странах в командировке, они невероятно радуются, польщенные. Потому что очень немногие москвичи демонстрируют хотя бы мало-мальский интерес к бывшим советским провинциям.
Когда я прощаюсь, сказав «Счастливо!», и захлопываю дверцу, я, несмотря ни на что, часто испытываю воодушевление, благодарность и радость. Радость от этой теплой, дружеской, человечной встречи, которую мне дано было пережить посреди ночи в спешащей мимо Москве и которая никогда-никогда не повторится.
Будучи журналистом, я часто оказываюсь в сложной ситуации, не зная, как описывать сегодняшнюю Россию. Представление финнов о России как о гнездилище дикого капитализма практически невозможно поколебать. И зачем тогда добавлять что-то, что только подтвердит уже сформировавшиеся мнения, например, о московских бездомных. Гораздо более перспективным кажется сообщить о чем-то, чего финны не знают: рассказать о людях вроде Ольги, об амбициях и энергии обычной русской молодежи и поразительной способности удерживаться на плаву
С другой стороны, бедность — такая же российская проблема, как расизм и недостаток культуры безопасности. Не сообщать о них — значить обманывать зрителей и слушателей. Русские часто жалуются, что в западных СМИ их страну изображают однобоко, и они совершенно правы. Беда в том, что не существует способа обойти проблему: в стране, где обвалы в шахтах, авиакатастрофы и убийства на национальной почве случаются несколько раз в году, у журналиста нет выбора — он обязан сообщать о них. Поэтому новости становятся однобокими, как ни пытайся рассказать, что еще происходит в России.
Дело еще и в том, что пытаться понять Россию — дело хлопотное и многотрудное. Когда меня спрашивают, не слишком ли трудно выдерживать скверный российский сервис, я не могу утверждать, что задающие этот вопрос неправы. Определенно, уровень обслуживания во многих местах ниже всякой критики.
5
Всезнайка, умник (нем.). (Прим. перев.)