Страница 12 из 154
— Как не знать? Ведь я думаю, он нас увидит.
— Ах, нет… Его нет дома, да, на всякий случай, мы приедем со стороны леса, к садовой калитке… Видите, — прибавила она живо, — я вовсе не думала, что гроза будет так сильна; при том же я права, я совершенно права, а он не прав… Как вы посмотрите на это: он не хотел пускать меня в деревню… тут есть больная, я к ней хожу часто, и он ничего не говорил ранее. А теперь там девочка заболела оспой… Так он боится… Боже мой!.. Да, он не боялся других болезней, а оспа безобразит… Понимаете?.. Что же это такое?..
Она была в ужасном волнении. Я плотнее закрыл ее пледом и погнал ленивую клячу.
— Имел ли он право запрещать мне, скажите, как вы думаете, ведь он не имел права?.. Да нет, я и сама знаю, что нет! И меня это возмущает… Ну вот, я и сказала, что пойду, а он спрятал пальто и калоши… Слышите? Что же это, насилие! Он и не подозревал, что это насилие, и поехал в город, как ни в чем не бывало; а я вот и пошла без пальто и без калош… Ведь я права, не правда ли?..
— Ну да, я права, — ответила она сама себе, — но мне жаль, очень жаль его… если я заболею… Слушайте, ведь вы понимаете, что ему не следует говорить ничего… Понимаете, да?..
— Да, я понимаю это, — сказал я ей, — но зачем непременно ожидать болезни. Будьте бодрее — все пройдет. Вон видны уже тополи вашего хутора. Приедете — сейчас ложитесь в постель, да закройтесь хорошенько. Надеюсь, в понедельник застану вас здоровой…
— В понедельник?.. Да, да! Вы не забыли… А мы ведь не уехали, может, послезавтра уедем, но все равно — к тому воскресенью воротимся…
Я остановил тележку у узкой садовой калитки, высадил Голубку и проводил ее до дверей ее дома. Заглянув в окно, она обернулась ко мне с довольной улыбкой и сказала: «Нет его, не приехал!» Затем она пожала мне руку, улыбнулась на прощанье и вошла в домик. Я тоже отправился домой.
Природа шутит иногда очень скверные шутки.
Через несколько дней, в воскресенье, утром, выходя с ружьем из лесу, я увидел издали на дороге, пересекавшей чугунку, процессию. Поп в парчовой ризе, сверкавшей на солнце, шел, помахивая кадилом, густой бас дьякона раскатывался в жарком воздухе, ветер играл старыми хоругвями, кадильный дым синими струйками таял в солнечном свете, смешивая запах ладана с ароматом полевых цветов. Конец процессии терялся за пригорком, сквозь который прорезалась чугунка, а на вершине этого пригорка я увидел мрачную, неподвижную фигуру Якуба. Я подошел к нему, чтобы взглянуть сверху, кого хоронят. Когда я приблизился, старик повернулся ко мне. По лицу его катилась слеза.
— Кого хоронят? — спросил я тихо.
Он живо схватил мою руку и указал мне вниз. Прямо против меня, слегка покачиваясь на плечах носильщиков, усыпанный живыми цветами, подвигался белый гроб, и в нем, все залитое лучами яркого солнца — молодое прекрасное женское лицо…
— Голубка, — прошептал Якуб.
Я зашатался. В глазах у меня потемнело… Я хотел броситься, разогнать эту процессию, прогнать попа, разбить гроб.
Мужа за гробом не было.
— И муж-то пропал со вчерашнего дня — неизвестно, где находится, — донесся ко мне жалостный старушечий голос, сквозь жгучее чувство, сжавшее мне сердце, давившее мозг.
На леса и поля спустился вечер, и опять летняя ночь укутала землю; звезды блестят и мерцают, плещется речка, лес шумит и колышется, и бежит по полю ветер, волнуя высокие травы… А там, за низкой оградой, под тенью ив и березок, могилка…
В тот вечер мы с Якубом молча сидели у костра, и на душе у нас была, кажется, одна тяжелая дума. Я ничего не сознавал, ни одна определенная мысль не выделялась ясно из темного хаоса каких-то смутных обрывков мыслей, представлений. Эта молодая погибшая жизнь все во мне спутала, перемешала, сбила. Старик был также мрачен и молча смотрел на огонь.
Вдруг из этого хаоса, точно молния, прорезалась мысль: «А муж?» Я вздрогнул и вскочил на ноги. Якуб вскинул на меня глазами.
— Муж, где муж? — вскричал я, точно он мог мне ответить.
— Где? Ведь ты слышал — пропал…
— Надо искать, найти его, во что бы то ни стало!..
— Когда вспомнил, — сказал Якуб сумрачно, — где теперь найдешь его… Ищут, — добавил он, — да вряд ли найдут. Смотри вон…
Я оглянулся. Между деревьями замелькали огни. Несколько человек с фонарями приближались к нам.
— Здравствуйте, — сказали они, приблизившись и разглядев нас.
— Здравствуйте и вы, — лаконически ответил Якуб.
— Нет нашего барина, слыхали? — сказал один.
— Слыхали, — был ответ.
— Мы было увидели свет — обрадовались; не он ли, думаем… Да нет… Не знаем уж, где и искать…
— Где? — сказал Якуб мрачно. — Известно где: где барыня, там и барин…
— На могиле? Нет, были уж.
— На могиле?.. Зачем? В могиле не она, — серьезно сказал Якуб, — а ее тело…
— Так, — подтвердили пришедшие. Они сняли шапки и перекрестились.
— Нет, видно, нечего искать, — сказал старший из них, — не найти… Такая, видно, уж им, горемычным, судьба вышла…
— Эх, жалко, — сказал голос помоложе.
— Жалко, — подтвердил Якуб… — Ничего не поделаешь…
— Видно, вправду нет его живого, да и пистолет пропал с ним вместе из комнаты.
— Пистолет? — спросил я, встрепенувшись.
— Да, револьвер.
— Нигде не слышно было выстрела — он жив!.. Мысль поразила всех, только Якуб пожал плечами.
— Вот речка, — мотнул он головой в ее сторону, — а в лесу деревьев много.
Все опять смолкли. Речка тихо плескалась невдалеке, под густым покровом ночи, а лес шумел таинственно и глухо…
— Прощайте, — сказал старший из искавших.
— Прощайте и вы.
— Нет, постойте, — сказал я. — Нельзя же так, неужели бросить? Может, он жив еще… Послушайте, пойдемте, поищем еще!..
— Поищем, может, жив, — сказал голос помоложе.
— Не верю я, — сказал Якуб.
— Не верю, — подтвердил старик-слуга.
— Жив, может… — сказал тот же молодой голос. Я схватил говорившего за руку.
— Пойдемте, пойдем мы с вами.
— Пойдем.
Я наскоро накинул пальто, и мы двинулись. Якуб и старик молча смотрели на нас, но не сказали ни слова.
Перейдя мостик, кое-как перекинутый через речку, мы углубились в чащу. Высокие сосны таинственно шумели вершинами; кой-где сквозь листву прорезывались бледные лучи месяца, выхватывая из мрака куски стволов, мохнатые ветви, точно протянутые руки, качавшиеся над темной бездной. По временам ветер подымался сильнее, и тогда по всему лесу, по терявшимся во мраке вершинам, пробегал вздох — глубокий, протяжный вздох леса…
Свет фонарей освещал предметы на близком расстоянии довольно ясно. Мы смотрели под кусты, заглядывали в лощины, со страхом посматривали на ветви… Но никого не было видно в сумрачно-молчаливых чащах. Мне пришла в голову мысль.
— Послушайте, — сказал я своему спутнику. — Свет не много помогает нам, а между тем, завидев огонь, он может скрыться нарочно. Надо задуть фонари.
Малому, очевидно, было не по себе, но он согласился со мною. Мы погасили огни и остались во мраке…
Часа три уже искали мы, и все напрасно. Луна зашла, лес погрузился в беспросветную тьму. Было несколько жутко, но я напал на новую мысль.
— Послушайте, — обратился я опять к товарищу моих поисков. — Мы напрасно ходим вдвоем в одних и тех же местах. Что увидят двое, то легко разглядеть и одному… Разойдемся, мы тогда больше исходим.
Он колебался. Я взял его за руку.
— Послушайте, ведь он жив — неужели же мы не найдем его?
— Хорошо, — сказал он, — правда! Прощайте же…
Мы расстались. Я пошел направо, он — налево.
Долго еще бродил я по лесу, со страхом прислушиваясь, не услышу ли где голоса, шагов. По временам мне казалось, что я слышу их. Порою до напряженного слуха доносились из таинственной чащи точно рыдания, стоны. Ног я шел на эти звуки, и все опять было пусто и тихо, только по вершинам сосен шел все тот же таинственный шорох, да где-то в далекой деревне вскрикивал чуткий петух. Была полночь.